приборов; тоже классный метеоролог, слов нет, но не лежит к тебе сердце, хотя ты нисколько не виноват в том, что занял законное место Андрея. «Пойду поколдую над своими игрушками» – так говорил Андрей, когда выходил на площадку…
Кореш внизу призывно залаял – требовал внимания. Семенов спустился, сунул в его разинутую пасть кусочек сахара и потрепал по загривку. Бесценный пес Кореш! Когда разводье стало покрываться тонким молодым ледком и Осокин с Непомнящим оказались на «хуторе» оторванными от лагеря, именно Корешу выпала честь наладить связь: взял в зубы телефонный провод и пробежал по неверному льду. Скулил, до смерти боялся, а задание выполнил!
Обходя лагерь с другой стороны, Семенов проверил второй аварийный склад, сбил с брезента снежный надув и отметил, что нарты, на которых лежали запасы, вмерзли в лед. Кажется, пустяк, а если начнутся подвижки, без трактора эти нарты и с места не сдвинешь. И вообще Семенов верил, что самые печальные последствия вызывают не серьезные недосмотры – опытный начальник таких не допустит, а именно пустяки: оторванная пуговица или сломанная застежка-молния (вот тебе и воспаление легких), еле заметный, никчемный ропачок на взлетно-посадочной полосе (злосчастный ропачок, из-за которого когда-то Ан-2 скапотировал), не смененная вовремя батарейка карманного фонаря (не забыл бы про нее Соболев – не искупался бы в океане) и прочая ерунда, иной раз ускользающая от глаз не только первачков. Тогда, много лет назад, снежная слепота поразила Семенова потому, что дужка от очков плохо держалась, а привернуть ее все было недосуг. Вот и потерял в суматохе очки, а других под рукой не оказалось… Так что нужно сказать дяде Васе, чтоб обколол и высвободил нарты.
Кореш радостно залаял и рванулся к приближавшемуся Груздеву, который одной рукой протянул ему кусочек сахара, а другой вручил Семенову листок с координатами.
– К сожалению, вы правы, – отбиваясь от Кореша, поведал Груздев. – Уйди, попрошайка! Скорость дрейфа резко увеличилась: за вчерашние сутки – восемь, за сегодняшние – десять километров.
Семенов хмуро повертел листок в руках: Льдину выносило в Гренландское море значительно быстрее, чем ожидалось. Предположение Свешникова о генеральной линии дрейфа оправдывалось, хотя вряд ли Петр Григорьевич будет этим очень доволен.
– Один раз брали координаты? – без особой надежды спросил Семенов.
– Трижды! Сам себе не хотел верить.
– Это вы нарочно, – проворчал Семенов, пряча листок. – Радиограммы пачками получаете, домой рветесь – вот и гоните Льдину на чистую воду.
– Зимой козлом отпущения был Рахманов, а теперь, видимо, пришла моя очередь.
– Ваша, – согласился Семенов. – Если ребята узнают, что нас устойчиво несет «под горку», в открытое море, – кто будет виноват? Астроном!
В декабре Льдина долго петляла в приполюсном районе, то оказываясь на расстоянии пятидесяти-шестидесяти километров от заветной точки, то отдаляясь от нее. А к Новому году северо-восточный ветер с порывами до тридцати пяти метров в секунду стремительно погнал Льдину от полюса. И хотя ветер не был единственным фактором, определяющим линию дрейфа, молодежь в кают-компании изощренно ругала и проклинала пургу, а вместе с ней «бога погоды» Рахманова, возлагая на него главную ответственность за то, что Льдина явно уходит в сторону от полюса и, следовательно, торжественная церемония смазки земной оси и выдача дипломов не состоятся. Семенов вслух сочувствовал первачкам, а про себя посмеивался над их горем: сам он дрейфовал через полюс (точнее, Льдина прошла в трех километрах восточнее, и несколько энтузиастов отправились к полюсу пешком, определились и сфотографировались на фоне флага), но особенно волнующих ощущений при этом не испытал. После папанинской четверки на земной макушке побывало много народу, никак не меньше полусотни, а раз так, то прелесть первооткрывания отсутствовала и гордиться было нечем. А вот что действительно плохо, так это то, что если дрейф будет продолжаться с такой скоростью, возможны всякие неожиданности. Сегодня же нужно проверить, в каком состоянии запасной аэродром.
Последние слова, задумавшись, Семенов произнес вслух.
– Опасаетесь подвижек? – спросил Груздев.
– В ближайшие дни, по-видимому, пересечем гринвичский меридиан и войдем в западное полушарие, – продолжал размышлять Семенов. – Нас явно выносит в район между Шпицбергеном и Гренландией, немного, пожалуй, южнее линии дрейфа папанинской Льдины.
– Опасаетесь подвижек? – повторил Груздев.
– Дались вам эти подвижки! Ладно, я к Томилину. Кстати, можете меня проводить, там для вас лежит радиограмма. Наверное, – Семенов сощурил глаза, – от бабушки.
– Не будь вы начальник станции, – Груздев вздохнул, – я бы вам сказал несколько исключительно теплых слов!
И побежал в радиорубку.
В этот день, однако, навестить запасной аэродром Семенову не удалось.
К обеду небо стало покрываться рваными перистыми облаками, а спустя несколько часов его сплошь затянули зловещие чечевицеобразные облака, похожие то ли на дирижабли, то ли на подводные лодки, и пошел сухой игольчатый снег. Этим приметам, припомнил Семенов, Андрей верил больше, чем своим «игрушкам»: быть пурге.
Ожидаемая, она все-таки налетела по-разбойничьи внезапно и с гиканьем, воем и свистом стала разгонять людей по домикам. А вскоре темная пелена облаков слилась с густой снежной мглой, взметнувшейся с поверхности, и вся эта масса сорвавшейся с цепи атмосферы обрушилась на станцию.
Груздев, который после потери своего домика «снимал койку» у начальника, играл с Барминым в шахматы, а Семенов сидел за столом, углубившись в бумаги. Только что Томилин зачитал по телефону радиограмму Свешникова: «Связи выносом станции Гренландское море личный состав решено эвакуировать тчк Отряд Белова вылетел Землю Франца-Иосифа тчк Держите связь дважды сутки сообщайте обстановку». Что ж, Свешников прав, рисковать ни к чему. Значит, остается не несколько недель, а, быть может, несколько дней…
– И он полными слез глазами последний раз посмотрел на своего ферзя! – делая ход, продекламировал Груздев.
– Но тут слезы его высохли, – торжественно изрек Бармин, – и он объявил погибающим ферзем сначала шах!..
Груздев встрепенулся:
– Я еще не успел отнять руку!
– А «тронуто-хожено» договорились?
– Вы буквоед и бюрократ! Кому я вчера коня простил?
– Не помню. Кажется, Корешу.
– Между прочим, Кореш – более благородный партнер!
– Переквалифицируйтесь на «чечево», Гоша. В шахматы ведь думать надо!
– Выгоню! – пригрозил Семенов.
Бармин и Груздев продолжали переругиваться шепотом, а Семенов положил перед собой карту, изрядно потрепанную и засаленную, и пунктиром нанес предполагаемую линию окончания дрейфа. Тяжелый район, в него есть только вход – ни разу за время существования дрейфующих станций они не возвращались отсюда «на круги своя». Всегда было так: отсюда станции несло к берегам Гренландии, и там они заканчивали свое существование…
Дрейф был тяжелым, думал Семенов, но он подходит к концу, и программа научных исследований в основном выполнена. Время дрейфовать прошло, наступает время возвращаться. Новая смена
