Это ли не самое жестокое осуждение диктатуры?
Но самым убийственным обвинительным актом против режима, установившегося в Сибири при Верховном правителе, может служить меморандум, с которым обратились в конце 1919 года представители союзных держав от имени чешского национального совета, за подписью Б. Павлу и д-ра Гирса.
Привожу его целиком ввиду его исключительной важности.
«Невыносимое состояние, в котором находится наша армия, вынуждает нас обратиться к союзным державам с просьбой о совете, каким образом чехословацкая армия могла бы обеспечить собственную безопасность и свободное возвращение на родину, вопрос о чем разрешен с согласия всех союзных держав.
Войско наше согласно было охранять магистраль и пути сообщения в определенном ему районе, и задачу эту исполнило вполне добросовестно.
В настоящий момент пребывание нашего войска на магистрали и охрана его становится невозможным просто по причине бесцельности, равно как и вследствие самых элементарных требований справедливости и гуманности. Охраняя железную дорогу и поддерживая в стране порядок, войско наше вынуждено сохранять то состояние полного произвола и беззакония, которое здесь водворилось.
Под защитой чехословацких штыков местные русские органы позволяют себе действия, перед которыми ужаснется цивилизованный мир. Выжигание деревень, избиение мирных русских граждан сотнями, расстрелы без суда представителей демократии по простому подозрению в политической неблагонадежности составляют обычное явление, и ответственность за все это перед судом народов всего мира ложится на нас, почему мы, имея военную силу, не воспротивились этому беззаконию.
Такая наша пассивность является прямым следствием принципа нашего нейтралитета и невмешательства во внутренние русские дела, и они-то и есть причина того, что мы, соблюдая полную лояльность, против воли своей становимся соучастниками преступления.
Извещая об этом представителей союзных держав, мы считаем необходимым, чтобы они всеми средствами постарались довести до всеобщего сведения народов всего мира, в каком морально трагическом положении очутилась чехословацкая армия и каковы причины этого.
Мы сами не видим иного выхода из этого положения, как в немедленном возвращении нашем домой из страны, которая была поручена нашей охране, и в том, чтобы до осуществления этого возвращения нам была предоставлена свобода к воспрепятствованию бесправия и преступления, с чьей бы стороны они ни исходили» [26] .
Так трагически закончился опыт военных политиков установить «твердую власть», чтобы «без всякой помехи» довести до победного конца борьбу с советской властью.
И перечитывая чехословацкий меморандум и вспоминая, как я предсказывал в Сибирской областной думе, что «твердая власть», которую так прославлял Гришин-Алмазов, неминуемо выродится в гибельную для русского народа тиранию, я должен признаться, что как отталкивающе мне ни рисовалась диктатура с ее неизбежными преступными эксцессами, я все же не представлял себе, что она в Сибири выльется в такие постыдные и отвратительные формы, какие она приняла при Верховном правителе Колчаке, даже против его воли.
Глава 47. Мой приезд в Харбин. Удачная встреча. Я поселился у доктора Шинкмана. Некоторые драматические подробности о его чудесном спасении от смертной казни. Харбинская адвокатура.
Поезд, в котором я ехал, был битком набит пассажирами. Заняв с трудом место в третьем классе, я ничем не отличался от переполнявшей вагон публики, и мои нервы, столь возбужденные неожиданными событиями вчерашнего дня, стали успокаиваться. Спать почти не пришлось эту ночь, и невеселые думы меня не покидали все время, мучительные вопросы вставали передо мною. Что будет с моей семьей? Что ждет меня в Харбине? Как отнесутся мои клиенты к тому, что я внезапно бросил все свои дела и покинул Иркутск надолго? Моментами меня охватывала тревога. А что если иркутские мои преследователи послали телеграмму о задержании меня в пути? Но я отгонял прочь эту мысль, убеждая себя, что так далеко люди, охотившиеся за мною, не пойдут. Томительно тянулось время. В вагоне было душно. Обыкновенно я охотно завожу знакомства в поезде, но на этот раз я замкнулся в себе, чтобы не подвергаться лишним расспросам. Еще одну ночь я провел почти без сна, но сознание, что мы уже недалеко от станции Маньчжурия и что еще до полудня я перевалю границу, поддерживало во мне бодрость, и я почти не чувствовал усталости. Все же, когда наш поезд подходил к станции Маньчжурия, мне пришлось пережить очень тревожные полчаса. Дело в том, что совершенно неожиданно для пассажиров офицер из отряда Семенова стал обходить вагоны и проверять паспорта едущих. Пришел он и в наш вагон и, просматривая документы, забрал с собой некоторые из них, в том числе и мои. Тут уснувшая было моя тревога снова меня охватила с особой силой. Не ищут ли меня по телеграфному требованию из Иркутска? – спрашивал я себя. Легко себе представить, с каким беспокойством я ждал исхода этого просмотра паспортов. Но вот является офицер и вручает мне весьма вежливо мой документ. С души моей сразу спадает мучительная тяжесть, и я себя ругаю за излишнюю нервозность и беспричинный страх. Но спустя года полтора я имел возможность убедиться, что моя тревога во время проверки паспортов семеновским офицером далеко была небезосновательна. Мой двоюродный брат, покойный Лев Афанасьевич Кроль, мне рассказывал, что когда он после падения правительства Колчака бежал в Харбин, то семеновский офицер на станции Маньчжурия снял его с поезда и заключил под стражу. По словам Кроля, ему грозила серьезная опасность, быть может, даже расстрел, так как в тот период с враждебными им элементами расправа семеновцев была коротка. К счастью, об аресте Кроля узнал тотчас же близко знавший и хорошо относившийся к нему забайкальский казак, бывший член Государственной думы, Таскин, человек весьма популярный среди забайкальских казаков. Он тотчас же стал хлопотать об освобождении Кроля. Но даже Таскину это удалось с трудом.
Будучи весьма умеренным либералом и поддерживая лояльно деловые отношения с Сибирским правительством и после избрания Колчака Верховным правителем, Кроль, активно даже участвовавший в работах государственного экономического совещания, никак не мог понять причины своего ареста на станции Маньчжурия, поэтому он был уверен, что его арестовали только потому, что приняли за меня.
Как бы то ни было, но меня не тронули, и через часа два по прибытии на станцию Маньчжурия я сел в поезд, который меня увез уже без всяких приключений в Харбин.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
