Такая полуанонимность автора имела многообразное значение. Во-первых, в условиях, когда древность любого сочинения казалась всем гарантией его мудрости и истинности его учения, такая анонимность позволяла, не выдавая себя прямо за древнего мудреца, позволить читателю самому строить догадки о том, сколь древен был сочинитель. Мы уже знаем, что отождествление автора с Соломоном, — что обеспечило «Книге Экклесиаст» особую авторитетность, — произошло уже через немного поколений после ее написания, может быть, почти сразу. Во-вторых, в условиях иноземного владычества анонимному автору было легче высказывать горькие истины о царской власти и ее окружении — из чего, между прочим, ясно видно, что, при всей своей знатности и богатстве, автор «Экклесиаста» отнюдь не был царем. Наконец, эта анонимность вполне соответствовала традиционным восточным представлениям о мудрецах и их премудрости: помимо морального или житейского поучения, премудрость должна была содержать и элемент головоломки. Отсюда — помимо странного самообозначения автора — и многие метафорические, двусмысленные и просто темные его высказывания. Игру слов, намеренно вводимую им, в переводе чаще всего не удалось передать в достаточной мере, но переводчик к этому и не очень стремился, стараясь, напротив, каждый раз донести до современного читателя основную мысль древнего мудреца, а не сбивать читателя с толку. Однако возможное другое понимание подобного темного места, как правило, указывается в примечании.
Несмотря на то, что уже во II в. до н. э. «Книга Экклесиаст» читалась и изучилась наряду с другими библейскими книгами, а к концу I в. н. э. вошла в окончательный библейский канон, все же и после этого в иудейской среде раздавались голоса сомнения в боговдохновенности этой книги. Причиной этому был не ее скептицизм по отношению к вере в загробную жизнь и воздаяние, так поражавший позднейших читателей, возросших в христианской традиции, — вера в загробную жизнь в первоначальной иудейской религии не играла роли, — и не сомнения в ее авторстве, — их не было, — а ее мнимая противоречивость, — впечатление, складывавшееся из-за темноты и двусмысленности многих выражений. На этом основании некоторые богословы считали, что «Книга Экклесиаст» выражает мнение только самого Соломона, а не бога. В действительности она не отрицает бытия бога — притом единого бога, — но это бог грозный, страшный, безразличный к человеческим страданиям и действующий по непонятным человеку, собственным, далеким от мира людей побуждениям. Его надо бояться, на его милость можно надеяться, но нельзя рассчитывать на его награду за какие бы то ни было дела или помыслы: если человеку следует быть мудрым и благочестивым, то не потому, что это повлечет награду от бога, а потому лишь, что разумное обращение с силами общества и природы — и в том числе и с главной силой — божеством, — скорее предохранит от бедствий, нем неразумное; однако удача, благополучие, счастье — это произвольный дар божества, которое может его и не даровать, несмотря на мудрость и благочестие человека. Поэтому надо, пока возможно, радоваться жизни и своему повседневному делу, предоставив божеству, как року, решать остальное.
«Книга Экклесиаст» вобрала большую традицию древневосточного мудрствования: на это указывают почти дословные совпадения с «Эпосом о Гильгамеше» и рядом египетских поучений; вероятно, это — не результат прямого знакомства с вавилонскими и египетскими поучениями, а результат их восприятия общей для всего Ближнего Востока традицией. Неразвитость философской и вообще абстрактной терминологии в литературе древневосточных мудрецов (например, неразличение понятий «хороший», «добрый», «приятный», «счастливый» и многих других) делает перевод «Экклесиаста» на современные языки делом весьма трудным и никогда не свободным от субъективности.
Как и другие произведения ораторского искусства Древнего Востока, «Книга Экклесиаст» написана для ритмизованного произнесения; текст делится на стихи (Они не совпадают с делением на библейские «стихи», обозначенные нумерацией и восходящие к гораздо более поздней рукописной традиция (ср. у нас нумерацию на полях)) — или из двух-трех стоп с двумя-тремя логическими ударениями, или из четырех стоп с цезурой после второй стопы, либо из пяти или шести стоп (с двумя цезурами или с одной). Короткие стихи обычно стоят в паузе.
1019
Переводчик не счел возможным изменить эту знаменитую фразу, вошедшую в пословицу, однако в остальных случаях он переводил слово «хэ́бэл» не «суета», а «тщета», «тщетный», так как «суета» и «суетный» в современном русском языке слишком ассоциируется с понятиями «суетиться» и «суетный» в смысле «тщеславный».
1020
I, 14а. Эта фраза стала крылатой в другом переводе: «И вот — все это суета и томление духа». Надо учесть многозначность слова «ру́ах» — «ветер», «дух», «побуждение», «душа» и др. Значение характерного для «Книги Экклесиаст» слова «рэ'у́т» неясно: оно может происходить либо от «ра'а́» — «стремиться к чему-либо, стараться о чем-либо» (может быть, арамеизм: в арамейском этот глагол соответствует древнееврейск. «раца́», «желать, хотеть; интересоваться чем-либо, удовлетворяться»), либо от глагола «ра'а́» — «пасти; погонять». Читатель может при желании здесь и далее при употреблении этого оборота подставить и такой перевод. Однако в тексте библейской «Книги Осии» так сказано о Северном Израильском царстве, пытавшемся политически опереться на расположенную севернее его великую державу — Ассирию: оно «ра'а́ ру́ах цафо́н» — «гонится за северным ветром». Отсюда следует, что при глаголе «ра'а» и его производных «ру́ах» означает не «дух», а «ветер», а «рэ'у́т ру́ах» означает: «стремление гнаться за ветром, погоня за ветром». Из переводчиков нового времени так это место переводил Мартин Лютер, а вслед за ним некоторые новейшие немецкие исследователи.
1021
Дословно: «Сыновья дома». Это может означать как родичей, работавших на главу семьи, так и рабов, «рожденных в доме», особо ценившихся рабовладельцами.
1022
II, 8б. Перевод условный: последние слова этого стиха в дошедшем до нас древнееврейском тексте непонятны.
1024
В каноническом (масоретском) тексте Библии и в большинстве переводов глава V начинается там, где у нас стих IV, 16. Соответственно, нумерация всех стихов V главы меняется на одну единицу.
1025
V, 6б. Речь идет о посланце, приходящем от храма за обещанным даром.
1026
Фрагмент «Книги Экклесиаст», найденный среди рукописей Мертвого моря, показывает, что в каноническом тексте здесь пропущена строка. Текст ее восполнен переводчиком по смыслу.
1027
VII, 12. Дословно: «Под сенью серебра (денег)». Смысл тот, что мудрость защищает человека не хуже богатства.
1028
VIII, 3. В подлиннике — двусмысленно: можно понять и иначе: «не страшись от него уйти».
1029
IX, 8–9. Почти точная цитата из «Эпоса о Гильгамеше» (IV, VI, 6).
1030
X, 16. Дословно: «отрок» (в смысле «раб»), однако большинство переводов нового времени поняли это слово буквально, и в некоторых языках это изречение вошло в пословицу в этом неправильном толковании («Горе стране, где царь — ребенок»). Ср. стих X, 17.
1031
XI, 1. Новейшие комментаторы, — как нам кажется, ошибочно, — относили этот отрывок к заморской торговле Палестины и ростовщическим операциям. Более вероятно единодушное мнение комментаторов старинных, понимавших этот отрывок как призыв к благотворительности и ко взаимопомощи людей.
1032
XII, 8. Ср. прим. к VII, 27. Далее идет прозаическая приписка древнего редактора книги, — может быть, ученика автора, — со стихотворной вставкой.
