Читаем без скачивания Василий III - Борис Тумасов

Сам Василий дальше Нижнего Новгорода не пошёл. На Казань послал воевод, а Волгой вниз с попутным ветром судовую рать.

Не встречая сопротивления, полки вступили в землю черемисов[224].

Где дорога жалась к реке, близко видели струги. Ратники меж собой перебрасывались шутками:

- Эй, много ль рыбы изловили?

- Айдате к нам, на парусах вольготней! И-ии! Воеводы на взгорочек выехали, встали, полки пропускают. Репня и Вельский посмеиваются:

- Казанцы небось торбы увязывают.

- Так и до Казани дойдём, ни одного ордынца не повстречаем…

Воротынский помалкивал. Тронул коня, обронил:

- Велите дозорам в оба глядеть.

Чуял воевода, затевают что-то ордынцы.

Вторые и третьи сутки идут русские полки к Казани. Но вот дозоры по левую руку донесли: «Орда двумя туменами показалась. А с ними черемисы конные».

Остановились полки, воеводы повернули ратников навстречу ордынцам. Пустив рой стрел, казанцы отошли. Но едва московские воеводы велели двигаться дальше, как орда снова объявилась. И опять остановились русские полки, изготовились к бою. А конная орда, помаячив вдалеке, скрылась.

Близилась к концу первая половина лета. Теперь полки двигались медленно, ждали внезапного нападения.

Вскоре ордынцев заметили позади войска. Не меньше тумена их следовало за русским огневым нарядом, грозили пушкарям.

Остановил Воротынский полки. Суда к берегу причалили, спустили паруса. Наскоро сошлись воеводы думать: на Казань ли идти, назад повернуть? И порешили: надо ворочаться.

На левобережье Волги, у впадения в неё Суры-реки, построили город. Делали всем войском. Высокие прочные стены из брёвен обнесли валом, а в ров запустили воду.

Для люда, что будет жить в городе, срубили дома. Посаднику возвели просторный терем.

Назвали город по имени государя и реки Васильсурск. В двух конных переходах от Казани поднялся новый русский город.

До самых холодов стучали топоры над Волгой, а когда навесили железные ворота, послал воевода Воротынский Степана в Нижний Новгород к государю с известием. Да спросить: как быть дале?

Добрался Степан в Нижний Новгород и в тот же час поспешил на посадниково подворье.

Узнав про гонца, великий князь велел впустить его немедля. Едва Степан порог переступил и ещё государю поклон как следует не отвесил, а Василий уже с вопросом:

- Что о городе скажешь?

- Стоит Васильсурск, государь! - выпалил Степан. Василий доволен, радости не скрывает.

- Вот так. Добрую весть ты привёз мне.

Заложив руки за спину, великий князь заходил по горнице, рассуждая сам с собой:

- Отныне напрочно осядем в казанской земле. Настанет час, из Васильсурска в Казань шагнём.

Степан молчал, слушал.

Но вот Василий задержался на нём взглядом.

- Тебе, Степан, ехать немедля в Москву. Надобно лить пушки, крепить город огневым нарядом. А с будущего лета сядешь ты, Степан, васильсурским воеводой. Слыхал?

Из формовочной Сергуне видно, как, держа коня за уздцы, Степан шагает по двору. На нём короткая, крытая сукном шуба, отороченная куницей шапка.

Глядит Сергуня: Степанка это и не Степанка. Обличье прежнее, а весь он уже не тот. Идёт важно, уверенно подминает тёплыми сапогами первый искристый снег, на люд глядит хозяином.

Намедни бахвалился перед мастеровыми:

- Посылает меня государь на воеводство в Васильсурск-город. Отольём осемь пушек боя дальнего и осемь затинных пищалей, да ещё ашнадцать мортир, и с ними укачу.

Игнаша окликнул Сергуню, оторвал от раздумий:

- Пойдём к печам, скоро медь пустят.

А Москва в ожидании. Ратники из казанского похода возвращались. Князья с боярами да митрополит с попами и монахами сошлись в соборе, готовятся к встрече великого князя. Государь подъезжал к городу.

В Кремле выглядывали гонца. Тот появился около полудня, осадил коня у соборной паперти, в стременах приподнялся, крикнул во весь дух:

- Едет!

И шапку с головы долой, замахал.

Разом торжественно и плавно загудели в морозном воздухе колокола. Вторя им, запели благовест малые и большие колокольцы на всех московских звонницах. Взлетели с крыш стаи птиц, закружили.

Сверкая ризами, отсвечивая золотом хоругвей и крестов, медленно тронулись навстречу великому князю и государю попы. Опираясь на посохи, потянулись князья и именитые бояре.

Величавый перезвон колоколов поплыл над зимней Москвой, над замёрзшими речками, повис над Пушкарным двором…

Сгрудившиеся в ожидании плавки мастеровые прислушались.

Сел Степан в седло, снял шапку, тряхнул белёсыми кудрями и, приподнявшись в стременах, вперил палец в небо:

- Вот она, Русь наша московская! Чуете?

Сергуня сам того не ждал от себя, из толпы подался, взял коня за повод. Снизу вверх заглянул Степану в очи. Мелькнула мысль: «Эвона, лик в морщинах и седина виски прихватила…»

А вслух иное произнёс:

- Эх, Степан, и в дворянах служилых ты ныне числишься, и с боярством породнился, а до сих пор не уразумел, где она, Русь!

Перевёл дух, снова заговорил:

- По мне, она вот в них, - он повёл широким жестом по толпе мастеровых, - да в Пушкарном дворе, да в Москве с городами иными и сёлами!

Глава 18. В ЛЕТО ТЫСЯЧА ПЯТЬСОТ ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЕ…

Везут государя в Москву Воевода васильсурский. Государева кончина.

На исходе год тысяча пятьсот тридцать третий. Поздняя, сухая осень. Ночи морозные, звонкие. Небо тёмное, в крупных ярких звёздах. По утрам горят алые холодные зори. В чистом воздухе далеко слышно, как фыркают кони и скрипит полоз по жухлой листве.

Растянулся государев поезд. Впереди вышагивают дворяне, всматриваются в дорогу. Не наскочить бы полозу на кочку, не тряхнуло бы колымагу.

Заметят какую неровность, издали ездовым машут. Те коней придержат, объезжают ухабы.

Лежит государь на медвежьей полости, ноги вытянул. Хоть и больно, а сцепил зубы, терпит.

По ту и другую сторону от Василия сидят доктор-немец и Михайло Плещеев.

У великого князя глаза открыты, в кожаный верх колымаги уставились.

Немец, доктор, съёжился, острый, бритый подбородок уткнул в ворот шубёнки.

Плещеев склонился к Василию, спросил:

- Не полегчало ль, государь? Василий повертел головой.

- Жжёт…

Облизнул потрескавшиеся губы.

- Далеко ль до Москвы, Михайло?

- К послезавтрему доберёмся, государь.

Плещеев осторожно поправил сползшую с ног Василия шубу.

- Дай испить, Михайло, в нутрях жар…

Припал губами к серебряной фляге, пил долго большими глотками. Вода стекала по заросшей щеке.

Доктор проснулся, чистым рушником вытер великому князю губы и глаза.

- А что, Михайло, чую, смерть пришла, - сказал Василий, перевёл дух - Видать, отжил я своё.

- Почто речёшь такое, государь? - замахал рукой Плещеев - В твои ли леты. Вона ещё княжичи Иван и Юрий несмышлёныши.

- Чать, не услышал Господь молитву, какую служили в моё здравие, - вздохнул Василий.

Позапрошлым днём сделали остановку в монастыре. Государя в церковь внесли, игумен службу правил. До половины выдержал Василий, потом велел вынести на свежий воздух.

Положили государя на паперти меж нищими и юродивыми. Они сползлись к нему, пялятся, причитают.

Велел Василий развязать кошель, щедро одарить монастырь и нищим раздать на пропитание.

Великий князь с юродивым нательными крестами обменялся. У Божьего человека доли просил.

- Не донеслась до Господа молитва, - снова промолвил Василий. - Эк, а жить охота. Слышь, Михайло? И отчего так всё устроено? Ты на сколь лет старше меня!

Промолчал Плещеев. Нет у него желания говорить, почему не он, Михайло, а великий князь умирает.

Откуда Плещееву знать, отчего прицепилась к государю болячка. В начале осени выехали на охоту, великий князь здоров был и весел. Нежданно нарыв величиной с кулак вскочил. Похудел государь, ослаб. Тает что воск. Нет мочи даже подняться.

- Ох-хо-хо, - вздыхает Василий, - а может, ещё поправлюсь? - И в глазах мелькает надежда.

- Истинно, - подхватывает Плещеев. - Вот приедем в Москву, куда хворь денется.

- Дай Бог, Михайло. А кто это воет? Никак волки!

- Увязались стаей. Уж и огнём их отпугивали, и из пищалей били, а они идут по следу.

- Голодные, - соглашается Василий.

Пока добирались до Москвы, и зима наступила. Враз, в одну ночь, завалило снегом землю, замело дороги. Кони тянули колымагу по брюхо в снегу. У Москвы-реки задержались. Согнали люд со всего города мост строить.