будто бы он участвовал только однажды, при завоевании Новгорода и Твери; поэтому его сват молдавский господарь Стефан говаривал: «Иоанн, сидя дома в покое, увеличивает свое царство, а я, ежедневно сражаясь, едва могу оборонить свои границы». Подобные отзывы, передаваемые Герберштейном со слов недовольных бояр, очевидно, преувеличены и пристрастны. Они относятся конечно к последнему времени жизни Ивана III, когда разные огорчения, борьба с придворными и церковными партиями, старость и недуги сделали его более суровым и более домоседом. Мы хорошо знаем, что в первую половину своего княжения, напротив, он участвовал во многих походах и вообще вел очень подвижную жизнь, о которой только что привели свидетельство очевидца. Между прочим любопытны известия летописей о том, что Иван Васильевич сам участвовал в тушении пожаров, этом обычном бедствии того времени. Так на большом Московском пожаре 1472 года «сам великий князь много пристоял на всех местех ганяючи с многими детьми боярскими, гасяща и разметывающи». Спустя восемь лет, опять читаем по поводу пожара в Московском кремле: «едва сам князь великий со многими людьми переметали и угасили».
В своем духовном завещании Иван III отказал великое княжение сыну Гавриилу-Василию со всеми наиболее значительными городами. По старому обычаю и остальные четыре сына его (Юрий, Димитрий, Симеон и Андрей) также получили разные города и волости в удельное владение; но все их уделы, вместе взятые, не равнялись и половине земель великого князя. Они обязываются повиновением старшему брату, а в их удельных правах видим дальнейшие ограничения: они лишены права бить монету, которое принадлежит исключительно великому князю; суд над душегубством и некоторыми другими важнейшими преступлениями, случившимися в их уделах, идет на доклад к наместникам великого князя; если удельный князь не оставит после себя мужского потомства, то весь его удел переходит к великому князю. Мало того, еще при жизни Ивана III сын его Юрий, следующий за Василием, заключил с последним договор, по которому обязался держать его великое княжение «честно и грозно без обиды», в случае же его смерти признать великим князем и братом старшим его будущего сына, а своего племянника. Такими духовными и договорными грамотами, очевидно, Иван III старался предупредить всякое нарушение прямого престолонаследия и всякую возможность будущих междоусобий в своем семействе. Но уже совершившиеся при нем успехи Московского самодержавия и вся сила сложившихся обстоятельств делали эти старания почти излишними.
На одной договорной грамоте Ивана III, относящейся к последнему десятилетию его княжения, находим привешенную большую печать: на передней стороне ее видим впервые изображение двухглавого орла с распростертыми крыльями и коронами на головах, а на другой стороне всадника, копьем поражающего дракона; кругом подпись: «Иоанн Божиею милостию господарь всея Руси и великий князь Владимирский и Московский и Новогородский и Псковский и Тверской и Угорский и Вятский и Пермьский и Болгарский».
В 1505 году 27 октября скончался Иван (по другому имени Тимофей) Васильевич, 66 лет от роду, быв на великом княжении после отца около 44 лет. Перед смертью он собрал детей и бояр и велел громко читать свою духовную; в то же время велел освободить многих заключенных в темницах и между ними должников выкупить на счет своей казны. Приняв таинства причащения и соборования елеем, он однако отказался от обычного тогда перед смертью иноческого пострижения, к которому склонял его митрополит Симон. Вероятно, он желал умереть государем, а не монахом. Его погребли в Архангельском соборе, который только что начали перестраивать.
Иван III является самым крупным из собирателей Восточной Руси и почти завершителем ее собирания. Только часть Рязанской земли еще сохраняла своего особого князя, но уже вполне зависимого от Москвы. В Пскове хотя продолжалось народное вече, но этот город со своей областью находился в руках московских наместников, и вече ничего важного не могло решить без согласия Москвы. Иван III уже в своем титуле именовал себя «Псковским», а в духовной грамоте назначил сыну Василию Псков наряду с Новгородом, Тверью, Владимиром и пр. Его объединительная политика простиралась не на одну Северо-Восточную Россию, но также и Юго-Западную. Он успел отвоевать Северский край и часть Смоленского. А из Литовских сношений узнаем, что, древнее средоточие Руси, Киевская область была также близка его сердцу и он со вниманием следил за ее судьбами. Им, так сказать, уже была намечена политика его преемников с этой стороны. В то же время Иван III представляется нам начинателем следующего Московско-Царского периода Русской истории, основателем того истинно государственного строя, которому отныне подчинилась вся Русская земля и которому она обязана своим последующим величием (в сношениях с иностранцами он уже нередко пользуется титулом царским). Суровый, деспотичный, крайне осторожный и вообще мало привлекательный характер этого первого Московского царя, сложившийся еще под тяжелыми впечатлениями потерявших смысл княжеских междоусобий и постыдного варварского ига, не может умалить его необычайного государственного ума и великих заслуг в глазах историка. И если, от Владимира Св. до Петра I, кто из русских государей достоин наименования Великого, то это именно Иван III{110}.
ЗАМЕТКИ
Настоящее, второе, издание моей Истории России я назвал «пересмотренным и дополненным». Укажу наиболее крупные пересмотры: вопрос о последнем Галицком князе Юрии II и Галицком наследстве, о т. наз. Дневнике графа Кибурга, о Флорентийской унии и браке Ивана III с Софией Палеолог. В связи с этим пересмотром очень расширены относящиеся сюда примечания: 22, 23, 40, 54, 94. Вообще в примечаниях по возможности пополнена литература источников и монографий, которая выросла в течение времени, протекшего после первого издания. Пополнены и некоторые прежние пропуски. Для образца сошлюсь на примечания: 9 (город Укек), 13 (Галицкая митрополия), 43 (Тамерлан, Тохтамыш и Эдигей), 49 (Самвлак), 59 (Червленый Яр), 86 (Стефан Пермский), 89 (Литература хождений и повестей), 90 (летописи), 92 (Марфа Посадница), 96 (басма и Татарское иго), 108 (жид Схария), 107 и 110.
На стр. 51 сказано: «Супруге своей Александре (дочери Дмитрия Брянского)». Дочь Д. Брянского Федосья была первою супругою в. князя Ивана II; а вторая его супруга, Александра Ивановна, неизвестно, чья была дочь.
К прим. 103. Негодование против Ливонских Немцев возбуждали и притеснения, вопреки старым договорам чинимые в Юрьеве (Дерпте) Русскому концу и его двум православным храмам. А в 1472 г. бискуп и городские власти за отказ принять унию утопили в р. Амовже (Эмбахе) священника. Исидора с несколькими десятками Русских. (Филар. «Рус. Свят.» I. 15–17).
INFO
Иловайский Д. И.
