Он, не удержавшись, повторяет это вслух.
– Конечно, – вроде бы и не удивившись, кивает Марк. – Впервые человек попытался завоевать мир. Проходить мимо такого опыта грешно. Мы используем, понятно, не все из его опыта, но сам опыт показывает – мир можно завоевать.
– Он не завоевал мир, – тихо говорит Юний.
– Он был слишком молод. И он был один, если вдуматься. Один на самой вершине. Здесь и кроется ошибка, от которой мы избавлены заранее. Римская аристократия – это сила, способная избежать ошибок и упущений одиночки.
– У одного могут быть одни ошибки. У многих – другие.
– Долгое пребывание вдали от своей семьи порождает известное вольнословие. Когда мы вернемся, у тебя это пройдет… Конечно, Юний, ошибки возможны. Но величие цели и общий труд во имя достижения этой цели помогут исправить любые ошибки.
Марк не знает сомнений и тревог. Что же, так действует обретенный за годы опыт?
– Странно, – говорит меж тем Марк. – Похоже, ты стремишься опровергнуть старую истину, что самые юные – наиболее дерзкие и никогда не колеблются… Боишься?
– Боюсь.
– Чего?
– Завоевывать мир. Италия, затем, должно быть, Сиракузы, Карфаген, Греция. Наследство Македонца. Какие новые ошибки могут подстерегать на этом пути?
Марк Сервилий пристально смотрит на него. И успокаивается вскоре – понимает, что охватившие младшего соратника сомнения мимолетны, они, строго говоря, нормальны в разведывательной работе и не достигли и не достигнут той страстности и силы. Когда человек яростно стремится заразить своими сомнениями других. Сомнения порой необходимы, как приправа к кушаньям, – Марк великодушно это допускает. Он прочел немало умных свитков и далек от солдафонской ограниченности. Он уверен в своем знании многосложной человеческой природы и ожидает, что сомнение в глазах Юния вскоре погаснет.
Так оно и происходит. Юний не знает в точности, чего боится, и потому не прочь расстаться со смутным признаком будущих опасностей. Впереди Рим, его Рим, его аристократическая община, по отношению к которой он обязан соблюдать то, что выражается словом pietas – верность, благочестие. Да и жизнь Александра, огненным метеором пронесшегося над царствами и судьбами, не может не впечатлять. Так что лучше уж без сомнений.
– Ну, а ты–то избавлен от нелепых страхов? – Марк только сейчас вспомнил, что за время их с Юнием разговора Гней Себурий Марон не проронил ни слова.
– От любых.
Все в порядке, но Марк не зря числит себя в знатоках человеческой природы: светлые глаза Гнея вызывают у него непонятную тревогу. Что в этих глазах? Преданность идеалам и, понятно, готовность не пожалеть жизни ради этих идеалов – как же одно без другого? Но что–то остается неразгаданным, что–то ускользает.
А меж тем все очень просто. Гней Себурий Марон с удовольствием отправил бы к праотцам и Юния, посмевшего терзаться сомнениями, и Марка с его верой в высшее предназначение аристократии. Гней Себурий Марон – плоть от плоти и кровь от крови римской аристократии, но, по его убеждению, и аристократия – не более чем толпа, стадо, а Гней ненавидит толпу, из кого бы они ни состояла.
С точки зрения Гнея Себурия, то, что они проникли в тайну изготовления «белого железа» – стальных мечей, которыми индийцы легко перерубали македонские, – не самое главное. Главное он открыл для себя, наблюдая Македонца: историю лепят сильные личности, чей меч не знает разницы между шеями патриция и плебея. Еще вернутся времена полноправных римских властителей, вроде царя Тарквиния Гордого. Только во главе с личностью можно надеяться покорить мир. Только страх, уравнивающий всех, только пирамида с абсолютным тираном на вершине и множеством тиранов помельче, с гармонично убывающими возможностя–ми – основа мирового господства. Хвала богам, в Риме есть кому выслушать его и понять…
А ведь будущее закрыто для него. Он так никогда и не узнает, что родился слишком рано, – лишь через двести с лишним лет Рим окажется под властью единолично правящих рексов, которые растопчут, в конце концов, видимость республики и по примеру Македонца провозгласят себя богами.
И что бы они ни думали сейчас каждый в отдельности, они готовы выступить перед Римом как один человек. Внимательно выслушав их, Рим свернет на известную ныне во всех подробностях дорогу.
Пора собираться. Путь от Вавилона до портового города Тира, где верный человек устроит их на корабль, не близок. Но время их не подстегивает. Они даже не представляют, сколько у них времени. Восемьсот с лишним лет пройдет, прежде чем рухнет величие города Ромула на семи холмах…
Элогий третий
Перипатетики – означает «прогуливающиеся». Занятия со своими учениками и последователями Великий Аристотель Стагирит предпочитает вести, степенно прогуливаясь под сенью деревьев Ликейской рощи или на морском берегу. Новичок не мог об этом не слышать, но с непривычки ему трудно следовать устоявшемуся ритму прогулки: он то отстает, то опережает Стагирита. Он не может не замечать усмешек и оттого становится все более неуклюжим. Но Аристотель словно бы не видит его багровеющего лица, не слышит смешков. Поступь Великого Учителя плавна, речь ровна, столь же степенны и перипатетики: гармоничная картина высокоученого общества, подпорченная этим провинциалом, затесавшимся на свое несчастье. Перипатетики ждут, они все знают наперед и вслушиваются в журчание баритона Учителя с гурманским наслаждением.
– И наконец, – говорит Аристотель, – помимо чисто практических доказательств, нельзя забывать того, что Атлантида еще и просто–напросто выдумана Платоном для проповеди своих глубоко ошибочных философских и политических взглядов. При всем моем уважении к Платону, я отрицательно отношусь к его трудам на ниве лженауки. Лженаука вредна и опасна как раз тем, что растлевает неокрепшие умы. Вот и ты поддался обаянию сказок о погибшем континенте, не дав себе труда задуматься над тем, для чего это потребовалось Платону. Посмотрим вокруг, вернись на землю – разве мало насущных проблем, которыми обязан заниматься ученый? Я был бы рад стать твоим наставником на пути к подлинной науке, мой Ликей…
– …открыт для любого, пожелавшего рассеять заблуждения Платона. Я знаю.
Перебивать Учителя не полагается, и шепоток возмущения проносится над морским берегом, но не похоже, что провинциал смущен. Странное дело, у него вид человека, получившего подтверждение каким–то своим мыслям, к ходу беседы не относящимся. Аристотеля это беспокоит. Неужели Атлантида – лишь предлог? Тогда зачем явился к нему этот человек, где пересекаются их интересы?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
