Лаки сверкала ярче обычного, они непрерывно хохотали над ее остроумными, разрушительными (и большей частью сексуальными) репликами и рассказами. Когда она была такой, открыто смеялась и отбрасывала голову назад, чтобы встряхнуть волосы цвета шампанского, вряд ли что могло быть более красивым и желанным. Под конец она рассказала историю, которую Грант уже слышал (во время их долгой поездки во Флориду) и которую он мог бы озаглавить «Ночь, когда нап … исали или не нап…исали в святую воду». Они снимали какую-то ландриновую лабуду в соборе на Пятой Авеню, для какого-то продюсера из Голливуда, и должны были снимать рано утром, пока в соборе было пусто. У них была ужасная слащавая кинозвезда, как Лоретта Янг у предыдущего поколения, которая играла монахиню. Лаки и все остальные эпизодические актеры должны были стоять рядом на холоде, пока звезду снимали снова и снова, чтобы быть уверенным, что все ее профили хороши. Все жутко устали, стояли и подшучивали над церковью и Мэдисон Авеню, у кого-то нашлась фляжка согревающего, и в какой-то момент Лаки сказала, что хотела бы быть мальчиком со штуковиной, чтобы нап … исать в святую воду. Какой-то итальянец, тоже со вшивым католическим прошлым, сказал, что сделал бы это, но ему придется платить, если его поймают и выкинут со съемок. Вот Лаки и поспорила на ночную плату (а из-за раннего часа плата была двойной!), что он этого не сделает. Он сделал (в глубине церкви было темно), и она заплатила. Но деньги окупились зрелищем съемок (непрерывные дубли, конечно, чтобы все профили были хороши), и сладкая-пресладкая звезда вновь и вновь освящалась святой водой и мочой. Их почти всех уволили за смешки. Грант припоминал, что в первый раз история была иной: итальянец струсил и не нап…исал в святую воду, и она не проиграла, а выиграла ночную плату. И он ничего не помнил о звезде. Но неважно. Даже бармен Сэм хохотал за стойкой, полируя бокалы. И Грант заметил на лицах Дуга и Джима восхищенные взгляды, выражающие своего рода благоговейное неверие: неужели может быть нечто столь выдающееся и милое? Именно эти взгляды заставили его сказать то, что он сказал.
— Очень плохо, — произнес он, уткнувшись носом в бокал. — Очень плохо, что старина Дуг должен завтра ехать, Теперь у тебя останется только двое возлюбленных.
Дело было не только во взглядах. Все, что произошло с ними с тех пор, как он рассказал о Кэрол Эбернати, было так неожиданно и так странно. Его захлестнул целый сонм событий, обид, включая болтовню Лизы насчет Джима и «пары ныряльщиков» и комментарий Дуга днем раньше на корабле. И она казалась ему чертовски, бешено привлекательной. Ну и, конечно, он был пьян.
— Что? — Лаки стала пунцовой. — Что? Двое возлюбленных?
— Канешна, всегда есть старина Бен, — кривляясь, продолжал Грант. — И Рене.
Лаки пылала.
— Я говорю серьезно. Вполне серьезно.
— Да ладно. Все в порядке! — сказал Грант. — Я тоже говорю серьезно. Ну, глянь на них! Они бы все отдали, чтобы тебя трахнуть! — Лаки медленно посмотрела на мужчин. — Разве не так? — спросил Грант.
Дуг встал с полувиноватой улыбкой и сморщил лоб:
— Он прав. По крайней мере, в отношении меня. — Джим Гройнтон ничего не говорил и только улыбался. — Конечно, к несчастью для нас, он тебя первым получил, милая, — ухмыльнулся Дуг. Джим Гройнтон молчал и улыбался своей медленной улыбкой так, будто он хорошо контролировал ситуацию.
— Что ты сказал? — проревел Грант.
— Думаю, пора завязывать, — легко сказал Дуг. — Мне нужно быть в этом вонючем самолете в одиннадцать. — Он встал.
Лаки тоже встала. Она отбросила назад светлые волосы и рассмеялась.
— Ну, завтра увидимся. Мы тебя все будем провожать, Дуг.
Затем встали Грант и Джим. Грант внимательно наблюдал за ныряльщиком, весь наготове, чтобы врезать по этой самодовольной улыбке полицейского, как только он сделает хоть одно неверное движение, но Джим, кажется, почувствовал это и легко, доверчиво отступил. «Спокойной ночи», — только и сказал он.
Уже в номере, переодевшись в халат, Лаки села перед трюмо и начала энергично расчесываться. Грант разделся, налил себе выпить и сел на кровать, глядя на ее отражение в зеркале.
В зеркале Лаки отвела от него взгляд и сосредоточилась на волосах. У нее было то же странное таинственное выражение лица, которое он так часто видел в последнее время и никак не мог разгадать.
— Ты бы хотел, чтобы у меня была связь с Джимом? — спросила она.
Звук, кажется, повис в воздухе, как окончания строк у Йейтса, вновь и вновь возвращаясь после того, как слова произнесены, и вот исчезли. Ощущение было точно такое же, как тогда, когда он смотрел на мчащийся мимо него бесконечный бок акулы, а потом рвануло руку. Шок? «И жить одному на лужайке с жужжащими пчелами». Бом. Бом. Бом. Он очень глубоко вздохнул и медленно выдохнул:
— Ты шутишь?
— Вовсе нет, — ответила Лаки, и голос был таким же таинственным, как и лицо. — В таких вещах я никогда не шучу.
— Ты имеешь в виду, что хочешь его? — спросил Грант.
— Ну, немного. По-своему. Я бы сказала, что он первый мужчина, которого я встретила после знакомства с тобой, с кем я бы хотела лечь в постель.
— Так! — сказал Грант, еще раз глубоко вздохнув. Тело его понесло взад и вперед по комнате. — Так. Вот что я тебе скажу. Делай все, мать твою, чего хочет твое сердечко, милая. И посмотрим, что будет. — Он думал, что это прозвучало достаточно угрожающе.
— И это все, что ты можешь сказать? — раздраженно спросила Лаки.
— Слушай, — сказал он. — Я не собираюсь хватать тебя и везти в Нью-Йорк. Делай что хочешь. Давай-давай. А потом я решу, что я хочу делать. О'кей? — Он думал, что выразился достаточно ясно, но позднее он должен был усомниться, не выразился ли он недостаточно ясно и не было ли в его словах двусмысленности. Это правда, как потом скажет Лаки, что на самом деле он не говорил, что оставит ее.
— О'кей, — сказала Лаки. — Спокойной ночи.
32
Она долго лежала и не спала, уставившись в темноту, где должен был быть потолок, в темноту, которая, пока не выключили свет, была потолком. Она могла сфокусировать взгляд точно на высоте невидимого потолка, хотя видеть его не могла. Смешно, как быстро привыкаешь к вещам. Физическим вещам. Она раздумывала, ей было интересно, какого типа и насколько велика штуковина у Джима Гройнтона. С кровати рядом не доносилось ни звука. Она почти хотела, чтобы ему приснился кошмар.
Они помирились, когда ему приснился кошмар.
Но на этот раз все было иначе. На этот раз все было очень серьезно. Она понимала, что он много дерьма получил от нее за последние две недели. Она понимала и то, что по-своему, как бы это ни называлось, он и впрямь ее любит. Вопрос в том, стоила ли любовь (или, черт подери, чем бы ни было это чувство) всего этого? Вот вечный вопрос.
