А в Москве мы вдвоем продолжали бывать по вечерам у Надежды Яковлевны, иногда приводя с собой друзей, но непременно спрашивая на то разрешения.
Я же одна бывала чаще. Рано утром раздавался звонок, и строгим голосом она говорила:
– Вы мне нужны. Берите такси и приезжайте. Отвечая ей в тон, я спрашивала:
– Позавтракать можно?.. А такси я брать не буду, потому что на метро быстрее.
Она “милостиво” соглашалась, и я ехала.
Потом всё равно нужно было поймать такси, подвести его к подъезду и усадить ее. Чаще это бывали поездки в магазины “Березка”, где она покупала подарки для многих и многих знакомых.
Магазины эти полны были предметами соблазнительными, вроде хорошей обуви, а главное (для меня) – хорошими книгами…
Тут происходили между нами забавные сценки препирательств и споров, поскольку она, показывая на какой-нибудь предмет на полках за прилавком, безапелляционно заявляла:
– Вам это нужно!
Я же почти всегда отвечала строго:
– Нет, ЭТО мне вовсе не нужно!
Только два раза я “уступила”, согласившись на очень удобные туфли, которые проносила лет восемь (всю жизнь, начиная с войны, мучилась я от неудобной обуви!), и на белую скатерть из дамаста, склеенного с тонкой пластиковой пленкой, которая по сию пору служит мне при большом сборе гостей.
Это стремление одаривать всех-всех знакомых и друзей так мне понятно!.. Ведь всю прошлую жизнь делать даже пустяковые подарки ей было не на что… А дарить – такое удовольствие!..
Этими приездами и пустяковыми услугами ограничивалась в первые годы помощь моя, если не считать частого ремонта часов с кукушкой (современных, а потому пластиковых и паршивых, – но она их любила) и прочих мелких починок, без которых ни в одном хозяйстве не обойдешься.
Но возможность вечерних визитов в дом ее была для нас гораздо значимее. Бывало там несчетное число гостей, многие из которых были людьми интереснейшими.
Надежда Яковлевна рядом с ними оживлялась, становилась остроумнее, часто шутила, иногда язвительно. Понимаю, что некоторые гости могли и обижаться, – но ведь в ее шутках никогда не бывало злости!
Например, много лет меня она представляла всем новым посетителям как “единственную натуральную блондинку в Москве”, что было действительно смешно (в Москве блондинки пока не перевелись).
Еще любила она “игры в вопросы и ответы”, каждый раз новые, с которыми обращалась ко всем приходившим в дом несколько дней подряд. Один из таких вопросов послужил поводом к тому, что Юра перестал у нее бывать, и я до конца ездила туда уже одна.
Вопрос звучал так:
– Считаете ли вы себя грешным?..
Естественно, все подряд, отвечая на него положительно, потом задумывались, перебирая мысленно грехи и грешки свои. И вдруг, когда пришли мы с Юрой, он ляпнул – “Нет”. Надежда Яковлевна на мгновение опешила, а потом, рассмеявшись, повторила иронически несколько раз подряд: “Безгрешный Левин”.
С той поры она встречала входящего Юру только так: – Безгрешный Левин пришел!
И все смеялись. Юра не выдержал – и перестал приходить к ней…
Насколько я помню, случилось это примерно за год до ее смерти.
Надо бы рассказать о людях, бывавших у Надежды Яковлевны. Но я понимаю, что рассказать даже о малой части гостей этого дома я не смогу, – до конца жизни не успею осуществить безнадежную эту затею. Может, кто-то другой это сделает или сделал уже…
А я немножко расскажу только про двух священников, там бывавших. Именно про них потому, наверное, что не было больше домов, в которых я могла бы встретить священника. ‹…›
Отец Александр Мень (бывший духовником Надежды Яковлевны), чья популярность среди московской интеллигенции быстро росла, в те годы чем-то меня настораживал… То ли отпугивала меня его красота, то ли чужеродность тамошнему окружению всегда молчавшей жены его меня раздражала…
Перемена в моем восприятии произошла после смерти Н. Я.
Много ее друзей приехало на сороковой день в Пушкино, где отец Александр отслужил панихиду. По окончании ее всех нас пригласили в дом причта на чай. И там к Меню с бесконечными вопросами, почему пропускались те или иные строфы или строки службы, пристал Серёжа Аверинцев, который, конечно, знал текст наизусть.
Мень же, будучи в приподнятом настроении (тогда впервые он получил заказ от Патриархии на некое издание, приуроченное к тысячелетию Крещения Руси), улыбаясь, бесконечно оправдывался… А потом, вместо оправданий, вдруг просто и внятно объяснил во всеуслышание, что он, конечно же, по призванию не священник. Что если бы в нашем государстве можно было проповедовать христианство, не принимая сана, он никогда священником не стал бы…
И такая искренность, неожиданная для меня, прозвучала в этих словах, что я прониклась внезапной симпатией к нему. Прощаясь с ним в тот день, я почувствовала в его интонации перемену по отношению ко мне и поняла, что он мою реакцию заметил, то есть обнаружила и чуткость его восприятия.
Последний раз я видела его и говорила с ним года два спустя весной.
В Перове, в тамошнем Культурном центре (при котором существует, кстати, постоянная, очень хорошая и полная выставка скульптур Вадима Сидура), проходила научная конференция, посвященная памяти Надежды Яковлевны Мандельштам. В числе прочих выступил там мой бывший муж Ю. И. Левин. ‹…›
Выступая с докладом и рассуждая о философских высказываниях Н. Я., он как-то неловко сказал с иронией: “Мы с вами знаем, какой она философ!..” Зал загудел, а сидевшие в президиуме попросили его прервать выступление. Стараясь оправдаться, произнес он что-то еще более неудачное… Тогда Коля Панченко направился к нему по сцене, заявив, что выкинет его с трибуны… И он вынужден был уйти.
В продолжение этого дурацкого эпизода я от стыда пыталась спрятаться за сидевшими впереди…
Выйдя по окончании из тускло освещенного зала на солнышко, я остановилась. Стоявший неподалеку в кружке почитательниц своих Мень позвал меня, окликнув по имени. Я подошла, и женщины расступились, пропуская меня к нему. А он сказал: “Отчего вы прятались? Ведь он, слава богу, не имеет теперь к вам никакого отношения!” – и улыбнулся. Я тоже посмеялась, поблагодарила его, и мы простились.
После этого случая я часто думала о нем, понимая, что не разглядела вовремя, что надо бы найти время и выбраться к нему в Пушкино… Но слишком много приходилось мне тогда работать, и ни сил, ни времени на поездку не хватало.
Потом он погиб страшной смертью.
Позже, чем Мень, появился в доме Н. Я. другой священник, разительно на того непохожий: отец Сергий Желудков. Старенький Псковский священник, “отрешенный от служения” местными епархиальными властями (не за нарушения какие-то, а просто за непохожесть на других, как я понимаю), сиял такой добротой, что светлее становилось вокруг, ей-богу!.. Я всё мечтала в Псков съездить к нему, да никак не получалось… Каждая встреча с ним и даже коротенькое общение надолго оставляли непроизвольно появлявшуюся на лице улыбку, про которую кто-нибудь из оказавшихся рядом спрашивал с удивлением: “Ты что?…”
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
