– Я не против, Иосиф. Но у нас всего восемь водородных бомб.
– И у нас четыре.
– Пока этого недостаточно, друг мой. Чтобы преподать урок здравого смысла такой самовлюбленной стране, как Америка, нужен массированный удар.
– Сколько же?
– Двадцать, Иосиф, – убежденно проговорил Гитлер и положил себе половину индейки, фаршированной говяжьей печенью и имбирными сухарями, вымоченными в мадере.
– Двадцать? – наморщил лоб Сталин, глядя на пламя синей свечи.
– Двадцать, Иосиф. Я часто вижу во сне эти двадцать шампиньонов, вырастающих над Америкой.
– Не знаю, Адольф. – Сталин откинулся на спинку стула. – Мне кажется, довольно и двенадцати. Я рассуждаю так: если мы наносим удар по главным городам США, то в принципе этих городов как раз и… – Он вдруг вздрогнул и, сжав кулаки, громко с шипением выдохнул: – Извини. Мне надо.
– Ах, конечно, мой друг, – Гитлер сделал знак слуге.
Четверо ниндзя и Сисул внесли осколок колонны со шприцем.
За столом все стихли.
Сталин сделал себе укол под язык, помолчал минуту, провел рукой по розовеющему лицу:
– Прости, Адольф… О чем мы говорили?
– Сначала – о еврейском вопросе. А потом я…
– Не надо делать культ из еврейского вопроса! – резко заговорил Сталин. – Американцы уничтожили 6 миллионов евреев. К чему это привело? К мифу о 6 миллионах жертвенных овечек, унижающему каждого еврея. Евреи никогда не были невинными овечками. Они не цыгане. И не австралийские бушмены. Они активные преобразователи планеты. За это я так люблю их. Это чрезвычайно активная и талантливая нация. Вклад ее в русскую революцию огромен. Поэтому мы расстреливаем не более пятидесяти тысяч евреев ежегодно. Одновременно строим новые синагоги, еврейские школы, интернаты для сирот холокоста. У нас в принципе нет антисемитизма. Но мы гибки в еврейском вопросе. Например, недавно завершился процесс по делу так называемого «Антифашистского комитета», куда входили наши известные евреи – писатели, актеры, ученые. Чем же они занимались в этом комитете? Составлением «Черной книги» о жертвах холокоста. Составили, собрали материалы и передали во Францию, где книга была опубликована и стала бестселлером.
– Мы с женой читали с большим интересом! – воскликнул доктор Морелль, высасывая мозг из головы омара.
– Что советский народ сделал с этим «Антифашистским комитетом»? – спросил Сталин у сидящих и тут же сам ответил: – Естественно – повесил, как паршивых псов.
– «Антифашистский комитет»… это не «дело врачей»? – спросила Ева.
Русские гости недоумевающе зашевелились:
– Что ты, Ева!
– Как можно сравнивать!
– «Дело врачей»… это ни с чем не спутаешь…
– «Дело врачей»!
– Да… «дело врачей»… – покачала головой Надежда. – Ева, дорогая. Ты представить не можешь, сколько мы пережили в те роковые дни. «Дело врачей»… Я не спала тогда трое суток. Это… просто невероятно! Врач, который давно уже стал членом семьи, оказывается беспощадным, хладнокровным убийцей.
Веста вздохнула:
– Я до сих пор вздрагиваю, когда слышу эти фамилии: Виноградов, Вовси, Зеленин.
– Зеленин! – горько ухмыльнулся Яков. – Он лично подмешивал Щербакову стрихнин в кокаиновые капли. А Горькому в опийный коктейль – ртутные соли. А братья Коганы! Как они пытали Тимашук электрическим паяльником…
– Страшные люди, – тяжело вздохнула Надежда.
– Кого они успели убить? – спросила Ева.
– Горького, Щербакова и Жданова, – ответил Сталин. – И еще двух сотрудников аппарата ЦК, отказавшихся на них работать.
– Я помню этот процесс, – задумчиво проглотил горсть маслин Гитлер.
– Какое героическое, возвышенное и красивое лицо у этой медсестры Тимашук! – воскликнула Лени Рифеншталь. – Она не побоялась их угроз, вынесла все пытки… как я люблю таких русских женщин!
– Она украинка, – заметил Сталин и перевел взгляд на свой золотой шприц. – Да. У Виноградова уже был заготовлен дубликат. И шприца и колонны. Оставалось только наполнить мой шприц нужным содержимым.
– Их всех повесили, не так ли? – спросила Эмми Геринг.
– Да! На Красной площади! – закивала Лени. – Я видела хронику. Это потрясает, хотя я не любительница показательных казней. Дюжина дергается на виселицах, а тысячная толпа пляшет и поет. И радостно смеется. Русские умеют смеяться.
– А евреи – плакать, – неожиданно произнес Сталин.
– Врачи-убийцы работали на сионистский «Джойнт», – сумрачно произнес Хрущев.
Помолчали.
– Мне кажется, у евреев есть одна существенная национальная слабость, – заговорил Гитлер, наливая себе вина. – Они патологически боятся смерти. Поэтому они так покорны холокосту.
– Ты считаешь это недостатком, дорогой? – спросила Ева.
– Безусловно. Это ограничивает.
– Да, да! – Доктор Морелль выплюнул кусок обсосанной клешни омара. – Мой фюрер, знаете, на что похожа эта еврейская национальная черта? У меня дома три ванны. И одна, еще дедушкина, имеет одно странное свойство! Когда я в ней сижу и прижимаюсь низом спины к ванне, она присасывается! Да! Присасывается, как огромная присоска! Когда сидишь, это, знаете ли, приятно. Но когда хочешь встать, ванна не пускает тебя! Держит, держит! Как живое существо! И это… очень неприятное чувство. Очень!
– С холокостом тоже много проблем, – произнес Сталин, беря веточку укропа и вертя ею, словно крошечным пропеллером.
– А был ли холокост? – спросил Геринг.
– Ну, все-таки 6 миллионов, – заметил фон Риббентроп.
– Это цифра американцев, – сказал Гитлер. – А все их данные во всех областях, кроме производства кока-колы, надо делить на 3. Хотя что такое 6 миллионов? В нашей войне мы потеряли 42.
– 45, господин рейхсканцлер, – вставил Хрущев.
– Я придерживаюсь немецкой статистики, – сухо заметил Гитлер.
Возникла натянутая пауза.
– Ну вот, всегда так, – вздохнула Ева. – Опять мужчины съехали на политику. Адольф! Ты забываешь, что у женщин не только другие половые органы, но и другой тип мышления. Хотя бы за ужином мы можем быть свободными от политики?
– Это иллюзия, Ева, – ответил за Гитлера Сталин. – От политики нельзя быть свободным даже на унитазе. Даже в сладкие секунды оргазма я не забываю, кто я.
– А я забываю! – взвизгнула Ева. – Забываю! Забываю!
Все замерли.
Сталин медленно вытер губы голубой салфеткой, бросил ее на тарелку с недоеденной бычьей селезенкой.
Гитлер пристально посмотрел на Еву. Сталин угрюмо переглянулся с Хрущевым. Побледневшая Надежда поймала насмешливый взгляд Якова. Геринг осторожно покосился на фон Риббентропа. Борман, покусывая тонкие губы, смотрел на Гитлера. Доктор Морелль непонимающе уставился на Эмми Геринг, но она, презрительно отвернув породистую голову на тонкой шее, глубоко заглянула в азиатские глаза Лени Рифеншталь.
Пауза угрожающе затягивалась.
Серые глаза Евы наполнялись слезами.
Подрагивая иссушенными кокаином ноздрями, она подняла взор вверх и стала неотрывно смотреть на вращающуюся стальную свастику.
– А можно… я вам спою? – неожиданно спросила Веста.
– Конечно! – улыбнулся Гитлер, и все облегченно выдохнули.
– Только мне нужен рояль. – Веста встала.
Гитлер сделал знак оркестру, играющему Вивальди. Оркестр смолк.
– Рояль! – громко приказал фюрер.
Кусок пола перед дирижером поехал вниз и вернулся с синим роялем.
– Прошу тебя, милое дитя. – Гитлер сделал плавный жест рукой в сторону рояля.
Веста подошла к роялю и опустилась на синего бархата стул без спинки. Она была в чайного цвета платье с шиншилловой, простеганной золотыми нитями накидкой на плечах. Черные густые волосы дочери советского вождя были распущены и перехвачены тонким бриллиантовым обручем, увенчанным спереди изумительным гранатом неправильной формы.
Веста подняла свои еще по-детски угловатые руки, опустила их на клавиши и запела нежно-грубым, неповторимым голосом подростка:
Die Fahne hoch! Die Reihen dicht geschlossen!
S.A. marschiert mit ruhig festem Schritt.
Kameraden, die Rotfront und Reaktion erschossen,
Marschier’n im Geist in unsern Reihen mit.
Die Straße frei den blauen Bataillonen!
Die Straße frei dem Sturmabteilungsmann!
Es schau’n aufs Hakenkreuz voll Hoffnung schon Millionen,
Der Tag für Freiheit und für Brot bricht an.
Zum letzten Mal wird nun Appell geblasen,
Zum Kampfe stehn wir alle schon bereit.
Bald flattern Hitlerfahnen über allen Straßen,
Die Knechtschaft dauert nur noch kurze Zeit!
Die Fahne hoch! Die Reihen dicht geschlossen!
S.A. marschiert mit ruhig festem Schritt.
Kameraden, die Rotfront und Reaktion erschossen,
Marschier’n im Geist in unsern Reihen mit.
Взяв последний аккорд, Веста встала.
И сразу же резко встал Гитлер. Лицо его было бледнее обычного, глаза сверкали.
Собравшиеся аплодировать гости замерли.
Гитлер смотрел на Весту. Она сделала шаг, положила руку на угол рояля, непонимающе глянула на молчащих и на Гитлера.
– Иосиф, я хочу твою дочь, – произнес Гитлер.
Все посмотрели на фюрера.
– Мой друг, почему ты говоришь об этом мне? – сдержанно улыбнулся Сталин.
Гитлер порывисто подошел к Весте, взял ее лицо в руки и мучительно поцеловал в губы. Слабый стон вырвался из ее груди. Пошатнувшись, она потеряла равновесие, но Гитлер подхватил ее за не очень тонкую полудетскую талию. Лица их разошлись. Из прокушенной губы Весты текла кровь. Гитлер выхватил из рукава кружевной платок, приложил к ее губам, но тут же резко отшвырнул прочь, схватил Весту за руку и потащил к дверям.
