было понять этот взгляд.
…Данила Степаныч зашел ненадолго, но и эта короткая встреча была испорчена появлением очень глупой женщины, которая жила на одной площадке со мной. Соседка забежала за утюгом, и, увидев офицера, да еще такого бравого, вдруг проявила острый интерес к действиям наших танковых частей, которого я в ней прежде не замечала. Напрасно я намекала, что у майора мало времени, что нам еще нужно поговорить о важных делах, напрасно Репнин с досадой сказал, что на ее вопросы едва ли может ответить даже командующий фронтом, она только кокетливо щурилась — и не уходила. Наконец, я выпроводила ее, но было уже поздно. Данила Степаныч взглянул на часы и встал.
— Не сердитесь, Татьяна, — добродушно сказал он. — Хорошая примета! Стало быть, не в последний раз встретились. Еще доведется нам увидеть друг друга. Тогда и договорим.
— Вы даже не сказали, надолго ли в Москву? И зачем?
— Зачем — могу сказать. Пришли мне в голову некоторые соображения, и послал я их начальству в Москву. Вот меня и вызвали. А надолго ли? (Он пожал плечами.) Кто знает. Если будет возможность — непременно приду. Не могу передать, как я был рад повидать вас, Татьяна! Андрею Дмитричу сердечный привет. Да, кстати, — сказал он, когда мы вышли в переднюю, — не его ли статью я читал в последнем номере «Известий»? Подписано — А. Львов.
— Однофамилец. Мало ли Львовых? О чем статья?
— В том-то и дело, что по медицинской части! Что с вами, Татьяна?
— Ох, я пропала!
— Что такое?
— Это Андрей написал, а я без его ведома отдала одному журналисту.
— Ну и что же? Хорошо ведь, что напечатано?
— Он мне голову оторвет.
Репнин засмеялся.
— Вот, действительно, огорчение. Меня бы умудрил господь что-нибудь написать, уж я и не говорю — напечатать! Я свою записку полтора месяца составлял. Вот была мука! Два слова напишу — и на воздух!
— Зачем?
— Как зачем? Дышать! Буквально шатался после каждой страницы! Андрей Дмитрич, пока статью писал, пил?
— Нет.
— Ну вот! А вы говорите!
Он захохотал, потом обнял меня и сказал грустно:
— Не поминайте лихом.
Уходя с работы, я отдала Кате Димант ключ от квартиры — не была уверена, что рано вернусь домой, — и гости собрались без хозяйки. И даже не только собрались, но уютно устроились вокруг «пчелки», на которой гудел мой слегка помятый заслуженный чайник. Катя, повязавшись моим передником, накрывала на стол. Зубков, полный, смешливый, с темным лицом, обожженным в среднеазиатских пустынях, читал вслух «Медработника», и Виктор с Ракитой — наш новый сотрудник — слушали его и хохотали. Это был любимый «номер» Зубкова — чтение «Медработника» с комментариями, в которых, как в зеркале, отражалось подлинное и, увы, невеселое положение дел в нашей медицинской науке. Когда я вошла, он сказал что-то насчет наркома, и Виктор, хохоча, потребовал, чтобы он повторил свою шутку.
— Ну, пожалуйста! Татьяна Петровна, послушайте, это очень метко.
Зубков сказал, что нарком занимается тремя вещами: во-первых, старается понять, почему он нарком, во-вторых, ждет чуда и, в-третьих, боится. Ждет чуда — это значило, что он надеется, что к нему в один прекрасный день явится гениальный самоучка-новатор с могучим средством от всех болезней сразу.
— А Коломнин звонил, что не придет, — сказал Ракита.
— Почему?
— У него грипп. Какая сегодня сводка превосходная, правда?
Я достала карту, и в течение получаса были высказаны по меньшей мере десять предположений о том, каким образом окружить немцев в одном месте и наголову разбить в другом, причем некоторые из них своей смелостью, без сомнения, поразили бы руководителей Генерального штаба.
— А где Андрей Дмитрич? — спросил Зубков. — Еще в Сталинграде?
— Да.
— Пишет?
— Часто.
— Ох, повезло ему, что он ушел из Института профилактики! Вот уж поистине — унес ноги!
— А что?
— Как, вы не слышали? Вчера посадили Верховцева.
— Не может быть! За что?
Зубков иронически поджал губы.
— Вы, должно быть, забыли, как я всегда отвечаю на этот вопрос: знаю, да не скажу, — зло усмехнувшись, сказал он.
Верховцев был не просто скромный и честный, а скромнейший и честнейший человек, проработавший в Институте профилактики чуть ли не четверть века. Поверить, что его могли арестовать за политическое преступление, было невозможно. Он был членом партии с 1916 года.
— Ну, стало быть, за уголовное, — возразил Зубков. — Впрочем, в Институте профилактики это, кажется, уже девятый случай.
— Но ведь не может быть, что без всякой причины?
— Эх, Татьяна Петровна! Хотите, я вам скажу, кто их сажает? Сам директор, собственной персоной.
— Какой директор?
— Ну какой! Скрыпаченко.
— Зачем?
— Очевидно, для престижа, — сказал Виктор.
— Вы думаете, Витя?
— А почему бы и нет? Чего только не сделает подлец, чтобы оправдать свое существование.
— И такому человеку верят?
Все замолчали.
— Ладно, — нахмурясь, сказал Зубков. — Поговорим о чем-нибудь более веселом. Насчет Андрея Дмитрича — ясно. А как поживает его отчаянный брат?
— Почему отчаянный?
— Ну как же! Говорят, он кого-то увез?
Это были запоздалые отзвуки сплетни, распространившейся скоро после Митиного отъезда.
— Увез жену.
— Свою?
— Не люблю сплетен.
— Не сердитесь, дорогая Татьяна Петровна! Он ведь, в сущности, гусар, ваш Дмитрий Дмитрич. Свою жену может увезти всякий. А ему положено не свою, а чужую.
…«Банкет» наш шел к концу, уже выпили за Андрея и его успехи на медико-литературном фронте, за старика Никольского, наконец — последний тост — за тамаду Зубкова, когда вошел Коломнин, в шубе, бледный, с завязанным горлом.
Его встретили радостно: «А, Иван Петрович! Пришел все-таки! Товарищи, лечить его! Татьяна Петровна, у вас в доме есть перец?».
Коломнин снял шубу и примостился с краешка на диване. Я тревожно взглянула на его усталое, морщинистое, исхудавшее лицо, на сгорбленные плечи, на всю его тощую, словно вогнутую, фигуру. Он ответил тревожным, неуверенным взглядом.
— Иван Петрович, что случилось?
— Мне звонил Преображенский.
Это был заведующий отделом бакинститутов Наркомздрава.
— Он говорит, что в «Британском журнале экспериментальной патологии» появилась заметка о новом средстве против раковых осложнений.
— Ну так что же?
— Пенициллин, препарат из плесневого грибка. По некоторым признакам напоминает наш.
— Не может быть!
— Крамов вернулся из Англии. Он настаивает, чтобы мы немедленно приобрели патент. Завтра он будет разговаривать об этом с наркомом. Вы понимаете, что это значит, Татьяна Петровна? Да почему же мы шепчемся? — вдруг спросил он, растерянно улыбнувшись.
— Не знаю. Товарищи, минуту внимания!
К вечеру подморозило, я открыла окно перед сном, и сухой еще совсем зимний воздух вошел в комнату, точно сказал: «Здравствуйте. Вот и я!» Но когда я
