процедил Хизаши, – и поискать того, кто ответит на мои вопросы вместо тебя. Не думай, что ты такой незаменимый. Просто ты оказался под рукой.
Поглаживая полированные дощечки веера, Хизаши немного успокаивался, но знал, что Ватару, должно быть, видит сейчас – и его лицо с неуловимо родными чертами снова меняется.
– Конран-но ками, – угрюмо буркнул он.
– Что?
– Конран-но ками, – повторил хитобан. – Слышал это имя от одной группы гадателей. – Похоже, они ему поклоняются, но больше никто такого бога не знает…
– Я знаю, – перебил Хизаши. – Что еще тебе о нем известно?
– Только то, что ему молятся бродячие гадатели. Не все, но те, что стали вести себя необычно, точно да. Они говорили про миссию… – Ватару замолчал, оценивающе поглядывая на Хизаши из-под спутанных волос. – Им надо найти кого-то и сопроводить.
Хизаши похолодел. Это, конечно, лишь подтверждало слова ныне покойного Масаши, но теперь у них появился особенно зловещий оттенок.
– Сопроводить куда?
– Откуда мне знать? Я же не гадатель.
– Не зли меня, – посоветовал Хизаши. – В последнее время я не в настроении.
– Что-то я не припомню, видел ли тебя когда-нибудь в настроении, – съехидничал хитобан и заткнулся, попав под влияние змеиного правого глаза. – Огни Ёми! Что же ты такое?..
– А ты посмотри внимательнее и подумай, раз такой умный. – Хизаши моргнул, и плечи хитобана вяло опустились. – Скажи мне еще что-нибудь полезное и можешь валить.
На этой раз Ватару долго не думал.
– Они шли в сторону Киото, две разные группы и в разное время. Я слышал, что кому-то скоро улыбнется удача и Конран-но ками будет доволен.
– У этого Конран-но ками есть храмы? Где они ему поклоняются?
– Не знаю. Я больше ничего не знаю.
– Тогда, может, ты мне больше никогда не понадобишься? – протянул Хизаши, и Ватару принялся отползать назад. Если бы он не использовал лицо Кенты, если бы не эта родинка под губой… Хизаши долго сдерживался, и вот терпению пришел конец. Хизаши даже зашипел в предвкушении, как раз и навсегда отделит эту голову от тела, и она никогда не станет использовать лицо Кенты, чтобы прикрыть свою мерзкую личину.
– Кто ты? Кто ты такой? – повторял Ватару, но не мог отвести взгляда от светящегося желтым глаза. Похоже, был слишком молод, чтобы знать ту историю с божественным судом.
– Мацумото Хизашшшши…
Ватару наконец понял. Ужас, который он испытал, был истинным наслаждением для Хизаши. Тьма укрывала их обоих, и никто бы ничего не узнал, но тут открылась и закрылась дверь идзакаи, и голос Учиды позвал:
– Мацумото! Если ты не вернешься и не поешь, мы бросим тебя здесь!
Хизаши вздрогнул, отвлекся, и Ватару проскользнул мимо с такой скоростью, будто те самые огни Ёми, которые он помянул, уже лизали ему пятки.
– Кто здесь был? – настороженно спросил Юдай, выходя из-за угла. Красноватый свет фонарей окружал его темную фигуру алым ореолом, будто это демон справедливости явился за душой Хизаши. Если бы, конечно, демонов интересовала справедливость. – Я чувствую ёкая…
– Может, меня? – передернул плечами Хизаши и прошел мимо, коснувшись рукавом хаори.
Он еще не решил, стоит ли рассказывать все или нет.
Разочарование
Рёкан с призраками
В жизни Учиды Юдая, ныне старшего ученика школы оммёдо и экзорцизма Фусин, не было места неожиданностям, и он испытывал по этому поводу определенную гордость. Средний из трех детей и второй из братьев, он не был обязан взваливать на плечи ношу по наследованию титула главы рода, зато с раннего детства обнаружил в себе особые способности, которые позволяли ему видеть невидимое. Счастливые родители сразу же вызвали знакомого оммёдзи из столичной палаты оммёдо, и он посоветовал им отдать мальчика на обучение к своему другу, а после отправить в одну из великих школ – Дзисин, Фусин или Кёкан. Для ребенка возраста Юдая стать экзорцистом – предел мечтаний, и только сам Юдай не планировал гнаться за почестями, славой и приключениями. Он хотел стать достойным представителем рода Учида, быть справедливым и сильным, чтобы наказывать плохих и защищать хороших.
Примерно с такими устремлениями в возрасте четырнадцати лет он оказался на пороге школы Фусин, став одним из самых юных ее учеников. Он быстро вырвался вперед во всех дисциплинах – лучше остальных владел мечом, разбирался в живописи и литературе, в том числе и из страны Чжунго, мгновенно запоминал длинные заклинания, а его талисманы ставили в пример остальным. Чтобы усложнить себе задачу, он с меча перешел на нагинату и вскоре попросил старейшин одобрить смену духовного оружия. Вытянувшись и повзрослев, он стал не только образцом адепта Фусин, но и невероятно привлекательным юношей, стройным, но сильным, белокожим, очень образованным и воспитанным. Семья определенно гордилась им, как и школа. Одному Юдай так и не смог научиться.
Он не умел заводить друзей.
Потому, когда до него дошли новости об аресте отца, он ни с кем не перемолвился об этом ни единым словом. После возвращения из деревни Суцумэ он много думал и приходил к мнению, что одиночество – его единственный весомый недостаток. Признать это было не просто, и тем больнее по нему ударило совместное решение старейшин и главы школы: старший ученик Учида Юдай должен немедленно покинуть школу Фусин до выяснения обстоятельств, дабы избежать распространения слухов, порочащих ее идеальную репутацию оплота справедливости. А поскольку друзей и товарищей Юдай среди соучеников так и не приобрел, замолвить за него словечко оказалось некому. Так и уходил он – один, молча и с прямой спиной, неся на плече верную нагинату.
Мать была не в себе от горя, старший брат пропадал во дворце, пытаясь разузнать подробности обвинения, слуги отводили взгляды от молодого господина, и Юдай быстро понял, что ему не найти покоя в собственном доме. Налаженная на много лет вперед жизнь раскололась оброненной на пол чашкой, если и соберешь обратно, получишь лишь неровную подделку. И тогда Юдай вспомнил о Куматани Кенте и подумал, как бы тот чувствовал себя на его месте?
Загвоздка же была в том, что и сам Юдай наверняка не знал, что именно чувствует. Не привык он разбирать свои эмоции, а в чужих его интересовало лишь раскаяние или вина. Лишившись покоя и цели, Юдай впервые обратил взор внутрь себя и увидел пустоту.
Ничего не было.
В тот же день он собрался и попрощался с матушкой.
– Куда же ты отправишься, сын? – спросила она со слезами на глазах, но в ее голосе Юдай не уловил участия. Кажется, ей было все равно, куда и зачем
