— Ты, наверное, думаешь о том, зачем я тебя сюда позвал?
— Не-а, — честно ответил молодой человек. — Я думаю о том, что брошу курить. Уже почти бросил.
— Ну вот, а говорят, у нас тут плохо. Сплошная польза для организма, — рассмеялся Новомирский. Но смех был натянутым, неестественным. — О чем-то хочешь спросить?
— Хочу.
— И о чем же?
— Для чего это все? Чай, сигареты, отсутствие наручников… Все, что вы хотите от меня узнать, вы так или иначе узнаете, даже куда более простыми для вас методами. Тогда зачем?
— Тебе странно будет это услышать, — задумчиво протянул начальник рабов. — Но я скажу, так будет интереснее. Это все затем, чтобы чуть сократить пропасть между нами. Мне… неуютно разговаривать с человеком, когда я осознаю масштабы этой пропасти. Рабы — они на уровне животных, пусть даже продвинутых и дрессированных. А мне хочется поговорить… ну, хотя бы с человеком. Пусть мелким, незаметным — но человеком, а не животным. Для этого нужна какая-то более человеческая обстановка.
— Интересно, — кивнул Стас. — Вы знаете, что такое поведение отражает определенные стороны вашей личности и свидетельствует о некоторых комплексах?
Он понимал, что откровенно нарывается, но сдержаться не мог. Чертенок, который раз за разом толкал его на авантюры, не думал униматься даже там, где был неуместен настолько же, насколько сам Аркадий Венедиктович был неуместен в роли «доброго дядюшки».
— Разумеется, — кивнул Новомирский. — Я все же помню, на кого ты учился… Станислав.
— Тридцать два-шестнадцать-семь, — поправил его Стас. — Или просто Седьмой, как вам будет удобнее.
— Брось. Эти все законы… они для тех, кто ниже меня в корпорации.
— Я ниже вас в корпорации. Я — тридцать два-шестнадцать-семь.
— Я все равно стану называть тебя так, как мне удобнее. Так что не будем тратить время на переливание из пустого в порожнее. Итак, о чем же я хотел поговорить…
— О том, что случилось с тридцать два-шестнадцать-четыре? — предположил Ветровский.
— О! Точно! Скажи, зачем ты его убил?
— Он свихнулся и пытался убить меня, Десятого и Восьмого. Это была самозащита.
— Свидетели показали, что ты бросился на него тогда, когда тебе уже ничего не угрожало. Зачем?
— Он собирался убить Восьмого. Уронить ему на голову большой монитор.
— Но тебе-то какое до этого дело?
Стас посмотрел в глаза собеседнику. Прикурил новую сигарету, затянулся. И ответил:
— Если бы он убил Восьмого, а его самого куда-нибудь забрали бы, наш десяток потерял бы двоих. А работы давали бы по-прежнему на десятерых. Так десяток потерял только одного.
— Ты так уверен, что тебя вернут туда же?
— Меня только вчера привезли. Я не успел отработать даже еду и крышу над головой, не говоря уже о той сумме, которая уплачена за меня государству. А в том отделе и том бараке я на самом полезном для корпорации месте. Так что я считаю, что вы вернете меня обратно. Больше того, я надеюсь, что вы поймете, какую пользу я оказал корпорации, устранив опасность, и даже не станете меня за это наказывать.
— Ты быстро учишься, это хорошо. Но скажи, как же мне быть со стоимостью оборудования, которое ты перепортил? — Наглость заключенного почему-то совершенно не шокировала начальника над рабами.
— Гм… полагаю, вы повесите их на меня. И продлите срок заключения на столько лет, за сколько я мог бы отработать эти деньги, работая по самой низкой ставке.
— Верно. Тебе обидно?
— Нет. Я еще не успел осознать, что это значит. Мне восемнадцать, и лет до тридцати я буду свято верить, что обязательно выживу и выйду на свободу. Кстати, я и сейчас в это верю.
— Все вы верите… первые полгода-год. Не пойму только, если так хотите быть свободными — зачем попадаетесь? Вот ты: ведь не мог не знать, что бывает за нарушение закона. Зачем нарушал?
Стас выпустил дым в потолок, отпил чаю — все еще горячего.
— Меня подставили, — спокойно ответил он.
Аркадий Венедиктович посмотрел на него и рассмеялся:
— Как ты думаешь, сколько раз я слышал такие слова? Я не суд, где ты мог доказывать свою невиновность. Мне все равно.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
— Самое смешное, что меня действительно подставили. Вы не пробовали заглянуть в копии материалов по моему делу? Меня осудили за использование поддельных документов и распространение запрещенной литературы. На пять лет. Вам не кажется, что впаять максимальный срок за эти преступления, при условии что у меня был абсолютно весь набор смягчающих обстоятельств, включая чистосердечное признание на суде, можно только из-за указания сверху?
— Хм… пожалуй, ты прав. Вот только для тебя это ничего не меняет.
— Аркадий Венедиктович, зачем вы меня сюда позвали? — в лоб спросил Стас. — Для чего? Слабо верится, что вы хотели поговорить о моей нелегкой судьбе.
— Мне непонятны твои мотивы, — честно признался Новомирский. — Я не могу разобраться в том, что тобой движет, и из-за этого не могу просчитать, чего от тебя ждать. Знаешь, здесь на самом деле безумно скучно. Из всех развлечений — прибывающие новички, да и те очень быстро становятся такими, как все. Это поначалу пытаются рыпаться, нарушают правила, иногда с кем-то и поговорить можно… хотя это редкость, конечно. Многие попадаются на провокации, и за ними забавно наблюдать… Недели две, иногда — три. А ты как-то выбиваешься из этой общей массы. И мне интересно. Ты знаешь, что все, происходящее в здании, фиксируется сотнями камер? Так вот, я трижды просмотрел запись сегодняшнего инцидента. Ты мог остаться в стороне. Корпорация не пострадала бы, прибей Четвертый этого идиота, который перепутал данные в отчете. При всех его минусах Четвертый — неплохой специалист, он получил бы очередное продление срока, наказание и повышение. Не сразу, только через пару недель — но получил бы. И очень быстро отработал бы стоимость погибшего раба. Зачем ты влез?
Стас потянулся за третьей уже сигаретой. Вытащил из пачки, покрутил в пальцах, помял.
— Я сомневаюсь, что вы способны понять мои мотивы, — сказал он наконец. — Это слишком непривычная для вас плоскость мышления.
— Все же попробуй объяснить.
— Вы сравниваете всех по уровню полезности для корпорации. А я на вашу корпорацию и вашу выгоду клал очень большой и толстый… понимаете? У меня совсем другие критерии. Я видел, как большое животное угрожает человеку. Мне плевать, сколько ошибок совершил Десятый, мне плевать, сколько из-за него потеряет корпорация. Я просто видел, что он — хороший парень. А Четвертый был плохим парнем, готовым идти по чужим головам и рвать глотки за лишний кусок пирога. Выбирая между плохим и хорошим, я выбрал хорошего. Потому и влез.
— Идеалист, значит? — Аркадий Венедиктович покачал головой. — Печально…
— Почему же?
— Потому что идеалистов надолго не хватает. Понимаешь ли… Ладно, зайдем с другой стороны: ты читал тюремные правила? Каждый запрет имеет смысл. Каждый из них нарушается, и достаточно часто. Они для того и созданы, чтобы заключенные их нарушали, а мы могли продлять нарушителям срок. Очень выгоден запрет на имена — новички запросто набирают по полгода дополнительного срока за первый месяц заключения. Или опять же запрет на секс и мастурбацию. Во многих корпорациях работников кормят препаратами, сильно снижающими либидо. Мы этого не делаем, больше того — мы провоцируем наших работников на насилие, раз в месяц дразня их возможностью провести час с проституткой. В итоге — сексуальное насилие становится нормой. Если кто-то слишком много ерепенится, не желая ломаться и подчиняться, и из-за него страдает весь барак — рано или поздно его отымеют. Корпорации — сплошная выгода: срок продлят всем, и участникам, и недонесшим. Я тебе не просто так это рассказываю. Как думаешь, долго ты продержишься со своими идеалами, если твои соседи по бараку, которых ты уже считаешь через одного «хорошими парнями», тебя вечером чуть придушат подушкой, свяжут, засунут тебе в рот твои же трусы, и… всем составом? А они это сделают, если им только намекнуть и пообещать чуть-чуть награды. За один лишний выходной сделают, поверь мне. Я не первый год здесь работаю. Я умею ломать таких, как ты. Сложно ломать только тех, кто ни бога, ни черта не боится, кого ничем не испугаешь. Их можно в любой грязи вывалять, они встают, отряхиваются и продолжают идти вперед. Но таких, к счастью, мало. А ты… ты, быть может, сломаешься уже сегодня. Но мне будет интересно посмотреть.
