положить цветы. Помнишь, как мы прилетели в тот год, когда родились двойняшки? Он повез меня на самолет прямо из роддома, я даже не успела заехать домой.
— Ну, и ничего страшного не произошло, — благодушным тоном заметил Гаджиев, пытаясь отвлечь дочь от горестных мыслей. — Здесь у нас куча нянек тебе в помощь, питание намного лучше, чем в Москве, чистый воздух. Помнишь, как я впервые увидел девочек? Мне тогда срочно нужно было ехать на два дня в районный центр на совещание, но вы должны были приехать, и из-за вас я задержался — хотел повидать до отъезда. Ты дала мне девчонок, положила одну на левую руку, другую на правую, и они тут же дружно меня обмочили, а я был в своем лучшем костюме. А твой сын смеялся и кричал: «Мой дедушка мокрый! Мой дедушка мокрый!». Еще в ладошки хлопал, баловник такой!
Воспоминания отца не развеселили Халиду, она подняла на него свои прекрасные глаза, полные печали:
— Папа, я думала, что если Юра… — ей не удалось выговорить слово «жив», — тогда он должен был сегодня приехать сюда. Он знает, что я все ему прощу. Но его здесь нет. Почему?
У Рустэма Гаджиева не хватило сил утешать дочь, внушая ей надежду, которой, как ему было известно, не было. Вместо этого он повторил свою попытку перевести разговор в другое русло:
— Халида, дитя мое, нужно быть мужественной. Кстати, я не говорил тебе, что скоро приезжает Сергей с научной группой?
— Дядя Сережа приезжает? — радостно встрепенулась молодая женщина. — Надолго?
— Не знаю, долго ли он сам здесь пробудет, но теперь ученые будут работать у нас круглый год. Старший брат Сергея с января возглавляет институт, кажется, они будут изучать что-то связанное с этой бактерией, которая у нас водится. Ах, да, ты ведь еще не видела, какой комплекс этой весной здесь построили — специально для них. Я потом отвезу тебя на машине, покажу — это возле самого леса.
— Да-да, я что-то слышала, — она провела рукой по лбу, — просто у меня все это как-то вылетело, ты ведь понимаешь, что я все это время…
— Да, конечно, но я вот о чем хотел тебя спросить — ты ведь постоянно среди ученых и сама у меня тоже ученая — что за разговоры такие ходят вокруг этого микроба? Я-то ведь научных работ не читаю.
— Я тоже работаю совсем в другой области, папа. А что за разговоры?
— Да я сам толком не пойму, отчего вдруг поднялся такой шум. Мне казалось, что вопрос был закрыт много лет назад, и нашу бактерию признали неопасной. Но в конце ноября из Москвы неожиданно поступило распоряжение: никакие излишки сельхозпродукции не должны вывозиться из села, все будет выкупать государство. На дорогах от моста и к мосту стоят милицейские посты, проверяют машины, документы. Без проверки пропускают только мою машину, поэтому я и решил сам встретить вас в Тбилиси, чтобы привезти сюда.
— Не знаю, папа, — устало ответила Халида. — Возможно, это в связи с олимпиадой, — в Москве тоже везде контроль, проверки.
— Какое отношение мы имеем к олимпиаде? В наше село никогда не приезжали иностранцы, мы всегда выполняли нормы по производству молока, излишки продавали на рынке или передавали детскому дому в Лагодехи. Но теперь нам это неожиданно запретили. Я несколько раз звонил Сергею, но он ничего толком не объясняет — сказал лишь, чтобы я не волновался. Поэтому я и хочу знать, что вдруг выяснилось с нашей бактерией.
— Не знаю, папа, мы с дядей Сережей давным-давно не говорили об этой бактерии. В последний раз… Да, точно, в последний раз разговор об этом зашел, когда мы ездили к ним в Ленинград встречать Новый год — это было лет пять назад, еще до рождения девочек.
— И что же говорили?
— Я даже не помню, ничего особенного — чисто научный разговор. Они спорили о том, на какую среду лучше делать посев. Ах, да, сейчас я вспомнила: там была старшая сестра дяди Сережи — специалист по криптографии, профессор. Так вот, она вдруг засмеялась и сказала… Ой, что же она сказала? Ах, да, кажется так: что для них лучше, будут решать они, а не вы, разум сам выбирает свой путь. Дядя Сережа и его брат замахали на нее руками, и она замолчала.
— Они, а не вы? Странно. А что это за наука, которой она занимается?
— Криптография? Это, кажется, наука о кодах, системах шифров и что-то там еще.
— Хорошо, не будем сейчас ломать себе голову — Сергей с Наташей приедут, и я их расспрошу.
— С Наташей? — голос Халиды дрогнул. — Наташа тоже приедет? Она же раньше никогда не приезжала с дядей Сережей.
— Сергей теперь будет здесь не неделю или две, а три-четыре месяца, жена и дочка лето проведут с ним. Но что случилось, — Рустэм Гаджиев с неожиданной тревогой вгляделся в лицо дочери, — ты не рада приезду Наташи?
— Я? — встретившись с внимательным взглядом отца, она на миг заколебалась, но тут же отвела глаза. — Нет, что ты, папа, ничего не случилось, и я, конечно же, рада, просто… Знаешь, столько раз Юра звал ее поехать сюда с нами, чтобы навестить могилу Лизы, но она всегда находила какие-нибудь отговорки. Потом я поняла, что Наташа просто боится могил и воспоминаний — она, оказывается, даже у своих родителей на кладбище никогда не была. Как-то раз, когда она у нас гостила, мы с Юрой собирались их навестить, одели детей, купили цветы, думали она тоже с нами поедет — какое там, она даже в лице изменилась! Поэтому мне странно, что она вдруг решила приехать.
— Все бывает, — медленно проговорил он, — в мире живут разные люди, они по-разному переносят потерю близких. Одни живут воспоминаниями, другие их избегают. Но время идет, все меняется. Не забывай, она сейчас тоже очень страдает, и для нее, возможно, легче быть рядом с мужем, детьми Юры и с тобой — ведь ты носишь под сердцем его ребенка.
— Да, папа, конечно, — прошептала Халида. Она смотрела на фотографию женщины над надгробьем. Как же они обе были похожи — Лиза, погибшая во время катастрофы мать Юрия, и ее сестра Наташа.
…В те дни, когда Халида, изнемогая от горя, металась по Москве в поисках мужа, Наташа была рядом с ней. Они вместе, прижавшись друг к другу в занесенной снегом тесной телефонной будке, обзванивали знакомых и друзей Юрия. Брат Халиды Ильдерим и Сергей Муромцев в это время в буквальном смысле слова
