дверь.
– Ну и как вы тут? – негромко спросил он по-английски совершенно равнодушным тоном.
Далее мой гость без всяких церемоний, не представившись, невозмутимо положил на стол шляпу и в нее перчатки, чуть придвинул к центру единственное в комнате кресло и со спокойнейшим видом в него уселся.
– В состоянии ли вы сказать хоть слово? – спросил он таким небрежным тоном, будто давая понять, что на этот вопрос я могу и не отвечать.
Тут я счел необходимым воспользоваться услугой добрых моих друзей les bésicles[222], впрочем, не для того, чтобы установить личность гостя – поразительная его наглость и без того мне это прояснила, – но чтобы разглядеть его получше, увидеть выражение его лица.
Я не торопясь протер стекла и надел очки так же неспешно, аккуратно, чтобы, не дай бог, они не поцарапали мне переносицу и не запутались в волосах. Я сидел у окна, спиной к свету и vis-à-vis с гостем; место это было бы более удачным для него, поскольку он всегда предпочитал рассматривать кого-либо, а не самому быть рассматриваемым.
Да, это был он – никакой ошибки быть не могло, – с его шестифутовой, приведенной в сидячее положение фигурой, в темном дорожном платье с бархатным воротником, в серых панталонах и с черным шарфом; это было его лицо, оригинальнее коего вряд ли сотворяла Природа, хотя вроде бы ничем особенным не выделяющееся; лицо, в котором нет ни одной достаточно броской или странной черты – и в целом представляющее собою нечто уникальное. Впрочем, стоит ли описывать неописуемое!
Не торопясь начать разговор, я сел и уставился на гостя без тени смущения.
– О, вам угодно так поиграть, да? – произнес он наконец. – Хорошо, посмотрим, кто скорее утомится.
И он извлек из кармана красивый портсигар, медленно достал сигару, закурил, затем снял с ближайшей полки какую-то книгу и, откинувшись на спинку кресла, принялся читать и курить с такой невозмутимостью, будто находился в собственном доме на Гров-стрит, в ***шире, в Англии. Я знал, что сидеть так он мог хоть до полуночи, если уж ему припал вдруг такой каприз, и потому я поднялся, забрал у него книгу и сказал:
– Не испросив разрешения, вы не будете ее читать.
– Она глупая и скучная, – отозвался он, – так что я не много теряю. – И поскольку лед молчания был таким образом пробит, он продолжал: – Я полагал, вы живете у Пеле. Я отправился туда днем и уже настроился умереть с голоду, ожидая вас в классной комнате, как вдруг узнал, что вас нет и что переехали вы еще утром. Впрочем, вы оставили свой новый адрес, о котором я и осведомился, – признаюсь, не ожидал от вас подобной предусмотрительности. Так почему вы оттуда уехали?
– Потому что Пеле женился как раз на той леди, которую вы с мистером Брауном прочили мне в жены.
– О, в самом деле?! – воскликнул Хансден и испустил ехидный смешок. – Так, значит, вы потеряли разом и невесту и должность?
– Именно.
Он быстро окинул взглядом мою тесную комнатку с убогой обстановкой и, мгновенно уяснив положение дел, казалось, снял с меня прежнее обвинение в преуспеянии.
Любопытный эффект произвело сие открытие на этого странного человека: я больше чем уверен, что, если б он обнаружил меня в роскошной гостиной возлежащим на мягкой кушетке с хорошенькой и богатой супругой подле, он бы меня возненавидел; тогда пределом его любезности явился бы краткий, холодно-надменный визит, и больше Хансден ко мне даже не приблизился бы, пока поток фортуны нес бы меня, мерно покачивая. Однако дешевая крашеная мебель, голые стены комнаты и мое унылое одиночество смягчили его непреклонную натуру, и, когда он вновь заговорил, я заметил эту перемену в его голосе и глазах.
– У вас уже есть другая работа?
– Нет.
– А что-нибудь на примете?
– Нет.
– Это скверно. Вы обращались к Брауну?
– Разумеется, нет.
– А не мешало бы, в подобных случаях он часто в силах посодействовать.
– Однажды он уже оказал мне помощь; у меня к нему нет никаких претензий, и я не собираюсь беспокоить его еще раз.
– О, если вы так робки и боитесь показаться назойливым, вам остается только поручить это мне. Сегодня я его увижу, так что могу замолвить за вас словечко.
– Я попросил бы вас этого не делать, мистер Хансден. Я и без того ваш должник; еще в К*** вы оказали мне добрую услугу, вытащив из клетки, в которой я погибал, – та услуга еще не оплачена, и я категорически отказываюсь добавить хотя бы один пункт к тому счету.
– Ну, если так, все встает на свои места. Я думал, беспримерное мое великодушие, выразившееся в том, что я вызволил вас из той проклятой конторы, будет однажды должным образом оценено. «Отпускай хлеб твой по водам, потому что по прошествии многих дней опять найдешь его», – учит Священное Писание[223]. И в самом деле, присмотритесь ко мне внимательнее, юноша, – я бесподобен, вы ничего похожего не встретите в людском стаде. Между тем, если отбросить весь этот вздор и говорить серьезно, вы, согласившись, можете немало выгадать; к тому же просто глупо отвергать помощь, когда вам ее так настойчиво предлагают.
– Довольно, мистер Хансден, вопрос этот исчерпан, поговорим о чем-нибудь еще. Что нового в К***?
– Вопрос этот не исчерпан, или, по крайней мере, надо еще кое о чем поговорить, прежде чем перейти к К***. Эта мисс Зенобия…
– Зораида, – поправил я.
– Хорошо, Зораида. Она в самом деле вышла за Пеле?
– Я вам это уже сказал, и если не верите – сходите поинтересуйтесь у cure собора Св. Иакова.
– И сердце ваше разбито?
– Едва ли. Вроде бы с ним все в порядке – бьется себе, как обычно.
– Значит, душа у вас не такая тонкая, как мне казалось. Вы, похоже, грубый и черствый человек, если вынесли столь ужасное потрясение, даже не пошатнувшись.
– Не пошатнувшись? А с чего бы мне шататься под тем обстоятельством, что бельгийка-директриса вышла замуж за француза-директора? Потомство у них, надо полагать, явит собою странный гибрид, но меня это уже не касается.
– Кстати, Пеле изрядный шутник: ведь с невестой они давно уже были обручены.
– Кто это сказал?
– Браун.
– Вот что я скажу вам, Хансден: Браун – старый сплетник.
– Да, но тем не менее, если то, что он говорит, не вяжется с действительностью, если у вас нет и не было никакого интереса к мисс Зораиде, почему тогда – о юный педагог! – вы расстались со своей должностью сразу после того, как эта особа сделалась мадам Пеле?
– Потому… – Тут я почувствовал, как щеки у меня запылали. – Потому… короче, мистер Хансден, я отказываюсь отвечать как на этот, так и на все прочие вопросы. – И я поглубже сунул руки в карманы брюк.
Хансден посмотрел на меня торжествующе и рассмеялся.
– Над чем вы так веселитесь, Хансден?
– Над вашим образцовым самообладанием. Бог с вами, юноша, не стану вам более надоедать расспросами; я и так все вижу: Зораида вас пленила, а вышла за того, кто побогаче, – что сделала бы всякая здравомыслящая женщина, представься ей такая возможность.
Я не ответил, решив, что пусть он думает обо всем этом, как ему заблагорассудится, поскольку не испытывал никакого желания ни разъяснять Хансдену действительное положение вещей, ни поддерживать ложные его домыслы. Однако провести его было не так-то просто: само молчание, последовавшее вместо горячих уверений в том, что собеседник мой погрешил против истины, казалось, вселило в него сомнения.
– Я склонен думать, – продолжал он, – что дело это поначалу решалось так, как всегда подобные дела решаются разумными людьми: вы предложили ей свою молодость и таланты – уж какие есть – в обмен на ее положение и деньги; вряд ли вы брали в расчет наружность или то, что именуется любовью, да это и понятно: она намного старше вас и, по словам Брауна, на вид скорее умна, нежели красива. Эта особа, тогда еще не имея возможности заключить более выгодную сделку, решила с вами договориться, но тут Пеле, глава процветающей школы, предложил ей цену значительно выше; она приняла выгодное предложение, и Пеле взял ее. Совершенно правильная сделка – вполне разумная и законная. Ну
