Понять причины этого помогает Энгельс. Вдумаемся в его замечания относительно судеб Германии, единственной европейской страны, которая наряду с Италией не стала централизованным государством. Централизация Германии оказалась невозможной по следующим причинам: «1) Феодализм развился здесь позднее, чем в странах, переживших завоевание; 2) Германия имела в своем составе французские и славянские области и рассматривала Италию как свое достояние, а Рим как свой центр, – таким образом, не являлась
национальным комплексом; 3) потому что – и в этом главное – отдельные провинции, а также обособленные группы провинций были еще совершенно изолированы друг от друга: никаких сношений между ними…» И еще: «Решающим явилось то, что в Германии, раздробленной на провинции и
избавленной на длительный срок от вторжений, не ощущалось вследствие этого такой сильной потребности в национальном единстве, как во Франции… в Испании… в России… в Англии». И все-таки, подчеркивает Энгельс, «Германия, несмотря на отсутствие экономических связей, была бы также централизована, и даже еще раньше (например, при Оттонах), если бы, во-первых, римский императорский титул и связанные с ним притязания на мировое господство не сделали невозможным конституирование национального государства и не привели к растрате сил в итальянских завоевательных походах… Во-вторых, этому помешала система свободного избрания императора: она не только не допускала, чтобы династическая императорская власть сделалась воплощением нации, но и постоянно приводила… к смене династии… Во Франции и Испании тоже существовала экономическая раздробленность, но там она была преодолена с помощью насилия»[623].
Замечательные рассуждения Энгельса служат ключом не только к немецкой, но и к итальянской истории. Нетрудно заметить существенные различия между Германией и Италией, причем различия, так сказать, «в пользу» Италии. Италия была в числе стран, подвергшихся варварскому завоеванию, и феодализм не запоздал здесь с развитием; Италия, в отличие от Германии, являлась национальным комплексом; Италия, в отличие от Германии, непрерывно подвергалась иностранным вторжениям. Следовательно, три фактора, препятствовавших объединению и действовавших в Германии, отсутствовали в Италии. Четвертый фактор – экономическая разобщенность – проявлялся в Италии неизмеримо слабее, чем в Германии. Выразительная характеристика немецкой экономики, данная Энгельсом, неприменима к Италии.
Что же тогда мешало? Сепаратизм итальянских городов? Однако южнофранцузские, южногерманские и ганзейские города напоминали в этом отношении города Италии. Вообще-то наличие центробежных сил экономического и политического порядка – естественно и неизбежно в период консолидации феодальных народностей[624]. Разве во Франции или Испании «экономическая раздробленность» не была, по словам Энгельса, «преодолена при помощи насилия»? Разве Германия не могла бы объединиться, хотя этому препятствовали обстоятельства, не менее серьезные, чем в Италии?
Словом, справедливая сама по себе ссылка на противоречия между итальянскими городами лишь устанавливает наличие центробежных сил, еще не объясняя, почему они смогли возобладать над центростремительными силами, о которых никак нельзя забывать.
Италия, как и Германия, могла бы быть объединена, если бы не отсутствие национальной династической власти, подмененной «священной империей». В этом отношении судьба двух стран сложилась сходно, хотя раздробленная Германия явилась все же обладательницей августейшего наездника, а раздробленная Италия – олицетворением его коня. Ни к югу, ни к северу от Альп не было того стержня, вокруг которого только и могла произойти консолидация, не было королевской власти, которая стала бы «представительницей порядка в беспорядке, представительницей образующейся нации в противоположность раздроблению на бунтующие вассальные государства»[625], которая при помощи насилия преодолела бы сепаратизм городов и феодалов.
Энгельс возвращается к этой мысли неоднократно. Он отмечает, что Франция объединилась «благодаря династической власти, которая постепенно втягивала нацию в свою орбиту». Он делает подобные же наблюдения относительно других народностей и констатирует: «Во всей Европе оставались еще только две страны, в которых не было ни королевской власти, ни без нее тогда немыслимого национального единства, или они существовали только на бумаге: этими странами были Италия и Германия»[626]. Так Энгельс прямо отвечает на интересующий нас вопрос.
Императоры, постоянно забывавшие общегерманские интересы, уж совсем не заботились об интересах общеитальянских. Они являлись в страну как завоеватели и грабители, и эти чуждые для Италии властители, с их мировыми притязаниями и разорительными вторжениями, лишь препятствовали национальному единству. В Италии не просто отсутствовала монархия: формально существовало итальянское королевство, но на его троне восседали космополитические императоры. И тот, кто захотел бы основать настоящую национальную династию, реальную итальянскую монархию, должен был бы снять железную лангобардскую корону с головы Барбароссы или Генриха Люксембургского, или Людвига Баварского, прежде чем надеть ее на свою голову.
Вторым труднейшим препятствием была светская власть папства. В центре полуострова раскинулось папское государство. Пока римская церковь в качестве международной политической силы, менее всего пекущейся о национальных потребностях, повелительно вмешивалась в жизнь страны – нечего было и помышлять об итальянском единстве. Это настолько верно, что, когда Италия в прошлом столетии дождалась часа своего воссоединения, ей пришлось оплачивать кровью гарибальдийцев решение той же самой политической головоломки.
Даже для современной Италии светское влияние папства остается мрачной и нелегкой проблемой. Что же сказать не о XX, а о XIV в., когда католическая церковь еще не оставляла мечтаний о мировом господстве?
Между тем возникновение итальянской национальной монархии превратило бы пап в жалких пленников Рима. Церковь была готова на все, лишь бы не допустить возвышения государя, способного осуществить что-либо подобное. История зло подшутила над страной Данте – ее судьба переплелась с судьбами империи и папства, двух космополитических гигантов Европы. Крайне заинтересованные в Италии, но чужие ей, они избрали ее полем своих нескончаемых столкновений.
Ф. Энгельс лаконично, в одной фразе сказал об обеих причинах: «„Культуркампф“ императора против папы в средние века привел к раздроблению и Германии, и Италии (в Италии папская власть – препятствие национальному единству…)»[627]
Существовало и третье (но не столь уже значительное) препятствие: хозяйничанье на Юге чужеземной – французской – династии и попытки французов еще более расширить свое влияние в Италии.
Итальянские города отстояли и от императоров, и от пап, и от Франции свою независимость. Но ценой свободы Италии стала ее раздробленность. Потому что ни один из практически существовавших тогда вариантов объединения не соответствовал коренным интересам итальянских коммун. Было бы, однако, большой ошибкой делать отсюда вывод, что города не страдали от раздробленности страны. Отсутствие единства затрудняло внутриитальянский экономический обмен и лишало итальянских купцов и банкиров мощной государственной поддержки за рубежом. Города были заинтересованы в прекращении кровавого политического хаоса, в усмирении поверженных, но не покорившихся грандов, в обуздании мелких феодальных тиранов, в уничтожении светского могущества ненавистного папства, в спасении от непрерывных немецких, французских, испанских
