Около беседки без музыки танцевала вальс парочка эльфов. Совсем юные. Лет по двадцать — в это время они даже за руки держатся нечасто. Лица их были совершенно счастливые и столь же совершенно влюбленные. Заметив Лену, они остановились, засмеялись.
— Нравится? — приветливо спросила девочка. — Это самое красивое место Тауларма. Когда-то, когда наши родители только пришли из Трехмирья, здесь стояла палатка Аиллены. Ты, наверное, не знаешь, ты тогда еще и не родилась. Мы, конечно, тоже. А танцевали мы танец Аиллены. Она принесла его в Сайбию. Слышала?
У Лены подкосились ноги. Мальчик ее поддержал, но она с невнятной улыбкой и невнятными словами высвободила руку, покивала, чувствуя, что выглядит полной дурой, и отчаянно пожелала быть неузнанной. Когда парочка скрылась из вида, Лена шумно подышала через нос и побрела дальше. Не было здесь этих деревьев. Таких — не было. И фонтанов на площади не было. Значит, она еще не родилась?
На крыльце разговаривали двое. С противоположного конца площади Лена узнала Лиасса — только у него была этакая стать и этакая роскошная грива. С кем он беседовал, Лена не знала, но судя по нарядной куртке, не самый последний человек из Сайбы или еще из какого города людей. Лиасс коротко глянул в ее сторону, отвернулся и тут же, уже медленно, повернулся всем корпусом, всматриваясь в тень. Потом, забыв о вежливости, сделал шаг в ее сторону, еще один, еще и вдруг побежал к ней, совершенно растеряв солидность, схватил за плечи, заглянул в глаза и обнял так, что Лена даже запищать не смогла.
— Вернулась! — выдохнул он. — Ты вернулась! Как он был прав!
Сопротивляться этой силище было совершенно бесполезно, поэтому Лена, пытаясь хоть немножко вздохнуть, привычно положила голову ему на грудь. А куртка синяя. Своего рода униформа Владыки. Плюс обычное мужское кокетство: шел ему синий цвет просто неимоверно…
Лиасс отстранил ее, держа за плечи. Он сиял. Больше, чем тот мальчик, когда прикасался к пальчикам девочки.
— Ты вернулась, — повторил он.
— Ну чего вцепился, отпусти. Никуда не денусь.
Лиасс счастливо засмеялся.
— Ну уж нет! Не дождешься! Ты замерзла? Ох, дурак я…
Он торопливо снял куртку и набросил ее Лене на плечи, собрался было обнять, но тут случилось стихийное бедствие: черное чудовище налетело и сшибло наземь обоих. Лена крепко приложилась пятой точкой и даже не попыталась шевелиться, пока чудище топталось по ней, бестолково тычась носом и лихорадочно облизывая все — нос, шею, волосы, куртку, даже Лиасса. Потом оно отступило, село и от избытка чувств выдохнуло воздух.
— Гару, — улыбнулась Лена, — мальчик…
Лиасс только-только начал вставать, когда у пса случился второй приступ счастья. В конце концов собачьи восторги чуть утихли, Лиасс с хохотом встал, поднял Лену, и она увидела, как открывается окно на втором этаже и некая фигура выпрыгивает оттуда и мчится к ним.
Вечно насмешливый, сдержанный Гарвин сделал то, чего она уж никак не ожидала именно от него: с разбегу он грянулся на колени, обхватил ее обеими руками и прижался лицом к обмусоленному пыльному платью — и так и стоял, ничего не говоря и даже, кажется, не дыша. Лена погладила его мягкие рыжеватые, как осень, волосы, привычно и странно ощутив под ладонью отсутствие одного уха. Ее заполняло что-то незнакомое и мощное, медленно и неотвратимо, и Лена не сразу поняла, что это — чувства Гарвина. Гарвина, который всегда старательно экранировался, всегда держался малость особняком и усердно подчеркивал свою независимость, пусть даже изредка он и делал для нее исключение, но чувствами никогда не делился. Только словами, их обозначающими. То ли он не смог с собой совладать, то ли не захотел, то ли вдруг пожелал, чтобы она знала, как он любит ее, любил больше, чем кого-либо, больше даже, чем свою память о Вике, Файне и Тане, любит больше, чем отца, больше, чем жизнь, больше, чем свою магию. Лена тоже обхватила руками его голову, и они застыли в этой нелепой и не особенно удобной позе, делясь чувствами, или обмениваясь ими, или давая им слиться. Я тоже люблю тебя, Гарвин, ехидина ты, злюка, выдумщик, ну пусть не больше всех, но своей жизни без тебя не представляю, поэтому ты просто обязан всегда быть в моей жизни, вот так, рядом, близко, и ничто ведь нам не мешает…
Гарвин поднял совершенно больные глаза. Вот это еще что?
А неприятное чувство озноба вернулось и снова поползло по позвоночнику. Слишком длинная набережная. Слишком большие деревья. Юноша и девушка, которые ее не узнали. Только вот лица вечно молодых эльфов не меняются, не стареют, потому что стареют у них только души. Страшно-то как. Страшно подумать и вообще не хочется понимать. Час. Ну, может быть, чуть больше.
— Сколько лет прошло, Гарвин? — наконец спросила Лена. Он помолчал. Ноги могли подкашиваться сколько угодно: руки у эльфа были крепкие, а выпускать ее он вовсе не намеревался.
— Тридцать восемь, — очень тихо ответил он, глядя снизу вверх. Взгляд странно потеплел. Как может быть теплым лед или арктическая вода? Ведь это не небесная голубизна, это даже не незабудки или цикорий, потому что очень-очень светлые, прозрачные, Гарвина даже некрасивым из-за этого считают…
Боже мой. Не десять и даже не пятнадцать лет. Она об этом-то думать боялась, а уж о большем сроке и подавно. Не надо было звонить домой. Не надо было дожидаться милиции, не надо было играть в скромно сбежавшую монашку, прямо там, в толпе, сделать шаг, постаравшись не прикоснуться ни к кому, чтобы не прихватить с собой. Сразу, как только Витька Долинский свалил Корина на заплеванный асфальт — и какая разница, что подумают свидетели, им никто не поверил бы, ведь не исчезают прямо с места солидные немолодые тетеньки… Развела лирику, с мамой поговорила… И теперь — тридцать восемь лет. Целая жизнь. Целая бессмысленная жизнь Елены Андреевны Карелиной. Тридцать восемь…
— А…
— Все, — торопливо сказал он. — Все здесь. То есть не все здесь, в Тауларме, но все живы и здоровы. Клянусь. Подожди. Они еще не поняли, что именно почувствовали полчаса назад. Я тоже не сразу понял… Отвык уже, Лена. Связь оборвалась, когда ты ушла из парка. Сразу. Мы… Мы думали, что ты погибла.
— Ага, вон монументов наставили, — сварливо пробормотала Лена, пытаясь осознать чудовищную цифру. Тридцать восемь лет. Без связи. Шут едва три дня пережил, когда она сбегала в Трехмирье за Милитом, потому что связь, тогда еще неуверенная и зыбкая, пропала. А Лена продолжала чувствовать их и в Новосибирске. Они не исчезали. Они всегда были с ней.
Он не чувствовал ее тридцать восемь лет.
— Где он? — спросила Лена.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
