побеждать, даже не имея хорошего вождя. Но насколько лучше его иметь! Я, со своей стороны, способен победить даже с плохими солдатами, но вы способны на большее. Вместе мы превратим нашу победу в истинное торжество! Ибо я пребываю в расцвете как телесном, так и умственном, когда успеху не препятствуют ни излишняя порывистость юности, ни бездеятельность старости.
Выслушав очередной взрыв одобрительных восклицаний, Антоний продолжил:
– Всю свою жизнь я воевал. Мне знакомы и обязанности простого солдата, и задачи, стоящие перед высшим стратегом и императором. Мне ведомо, что такое страх и что такое доверие; я готов побеждать страх и не бросаться безрассудно навстречу опасности. Я знавал удачи и неудачи, а значит, научился и не поддаваться отчаянию, и не позволять успеху вскружить мне голову.
Его речь потонула в шуме хлопков и восторженных восклицаний. Как солдат, Антоний и вправду не имел себе равных среди живых.
– Я говорю это не ради хвастовства. Я хочу, чтобы вы понимали, какие огромные преимущества имеем мы перед противником. Главная беда нашего врага заключается даже не в ограниченности средств, малой численности, плохом оснащении – но в его вожде.
Антоний выдержал паузу и указал на пустующее место:
– О том, какой он военачальник, даже и говорить нечего. Я лишь суммирую то, что вам и так известно. Итак, он человек слабый и болезненный. Он ни разу в жизни не одержал значительной победы, самостоятельно командуя войсками, ни на суше, ни на море.
По помещению пробежал шепоток.
– Когда я стал победителем при Филиппах, он в той же самой кампании, против тех же самых людей ухитрился потерпеть неудачу. Но в ту пору мы были союзниками, и я великодушно позволил ему разделить честь победы.
Он говорил правду. Но с тех пор, как на сцене появился Агриппа, ситуация изменилась. Октавиан сам осознавал свою неспособность побеждать в одиночку, а если он что-то понимал, то действовал сообразно ситуации, исходя из практических соображений.
– Далее, что касается соотношения сил. Наши корабли для него неуязвимы, ибо они огромны, хорошо защищены, имеют на борту стрелков и способны потопить каждого, кто к ним приблизится. Забудьте про Агриппу. Да, он разбил Секста, но ведь тогда ему приходилось воевать с пиратским вожаком, располагавшим плохо оснащенными легкими суденышками. И даже при этом Секст поначалу побеждал. Помните это.
Мне подлили вина, но я едва заметила это. Еще один слуга принес и поместил в чашу цветок с красными лепестками.
– Что касается нашей армии, то она не только обладает превосходством в численности и оснащении – она имеет лучшего командира. Так воспрянем же духом, друзья, ибо нам предстоит сражаться ради больших целей. Нашим выигрышем будет весь мир!
Вина я не хотела – чувствовала, что выпила уже достаточно. Я подала знак стоявшему в тени пареньку, и он – ничуть не смущенный тем, что ранее я за ним наблюдала, – устремился ко мне. Он принял мою чашу и немедленно отпил из нее глоток.
Между тем голос Антония приобрел тот звучный тембр, слышный издалека.
– Итак, друзья мои, если мы проявим рвение, то обретем высочайшую награду. Если же позволим себе расслабиться, на нас падут великие несчастья. – Он обвел взглядом собравшихся. – Да, великие несчастья, ибо кто может рассчитывать на милосердие Октавиана? Милосердие ему неведомо! Разве был он милостив к Лепиду, к вольноотпущенникам, из которых выколачивал деньги, к землевладельцам, которых лишил собственности? Или ко мне, своему соправителю, союзнику в борьбе за дело Цезаря? Он попытался обратить меня в простого гражданина и отобрать титул, дарованный не им. Отобрать по прихоти, заставившей не согласных с его самоуправством сенаторов покинуть Рим! Если он смеет так обращаться со мной, императором и победителем Армении, каково же его отношение к тем, кто не имеет сил противиться подобному наглому насилию? И еще – вот ирония! – он утверждает, будто вовсе не воюет против меня, будто я ему не враг. Своими врагами он объявил вас. Значит, в случае своей победы Октавиан обойдется с вами еще хуже.
Это утверждение было, мягко говоря, не совсем точным. Октавиан объявил войну только Египту, прочих же царей своими врагами не провозглашал. В конце концов, именно я обеспечивала и ведение войны, и кампанию против Октавиана в Риме.
– В нашей власти не только сохранить собственную свободу, но и совершить деяния героические – вернуть свободу римскому народу, ныне порабощенному Октавианом и его кликой. Давайте же отдадим все силы, чтобы добиться благополучия и счастья для себя и для римлян на вечные времена!
И снова раздались бешеные аплодисменты. Талантливый оратор, Антоний в который раз воодушевил аудиторию. Люди вскакивали с мест, топали ногами. Но позади меня случилось нечто странное, не совпадавшее с общим настроем: кто-то зашатался и упал на пол головой вперед.
То был давешний молодой слуга. Он корчился на полу, хватаясь за живот.
– Канидий! – Я схватила военачальника за руку и потянула с его места напротив себя, чтобы показать паренька. – Смотри!
Я думала, он поможет слуге подняться, но вместо этого Канидий отстранил меня и торопливо опустился на колени возле бьющегося в корчах слуги. Бедняга извивался, выгибался дугой и страшно скалил сжатые зубы.
– Яд! – воскликнул Канидий.
Схватив ложку, он попытался засунуть ее юноше между зубами, чтобы он не откусил себе язык, но челюсти были сжаты слишком крепко.
– Осторожно!
Канидий и сам старался, чтобы несчастный не задел и не поцарапал его, – ведь никто не знал, какого рода отрава использована. Канидий внимательно посмотрел, нет ли на полу гвоздей или осколков стекла, но ничего не обнаружил. Кроме золотой чаши, что валялась в стороне, в лужице растекшейся жидкости.
– Не прикасайся! – вскричала я.
Внезапно я все поняла.
Вино. Оно было отравлено.
Обернувшись, я оглядела сидевших за столом, страшась увидеть, что они тоже теряют сознание.
Но ничего подобного не происходило.
Значит, отравили лишь мое вино. Цветок. Кто-то опустил в мою чашу отравленный цветок.
Но кто?
Шумно восторгаясь Антонием, гости не обратили внимания ни на упавшего слугу, ни на то, что мы с Канидием склонились над ним.
Но ведь кто-то из них пытался отравить меня. Или отравитель прислан из лагеря Октавиана? Кажется, Канидий выражал сомнения в том, что можно заслать лазутчиков в наш лагерь. Не ошибся ли он?
От потрясения я ослабела. Прямо у нас на глазах бедный паренек в последний раз конвульсивно содрогнулся, вытянулся и затих. Умер.
Это весьма сильный и быстрый яд.
Антоний наконец нашел меня взглядом и нахмурился. Мне следовало вернуться на место и вести
