конница, двадцать тысяч всадников.
– Зачем мне сейчас всадники? Опоздали вы. Если бы пришли вчера…
– Мы спешили, как могли, в моей сотне восемь лошадей за последние два дня загнаны. Этим сыновьям шайтана будто их Аллахом проклятый отец ворожит. Но мы за всё им ещё отомстим. Страшно отомстим! – в конце спахи невольно перешёл на шипение-восклицание. Вроде бы и голос понизил, но звучало это куда грознее крика.
– Мне из разных мест донесли, что казакам налёт на город оплатили венецианцы. Учитывая, что и султана Мурада они убили, мстить, думаю, стоит сначала им, проклятым франкам! Даже если это неправда, придётся мстить сначала им. Иначе нас не поймут.
– Венецианцы? – удивился Амир. – Неужели? Мы подумали, что стамбульские жители под таким поводом прибарахлиться решили. В последнее время дож и сенат вели себя очень тихо и без свойственной ранее им гордыни. Что это на них нашло?
– Аллах только знает. Гонец от оджака, с которым шёл султан, заверял, что покушение на него было организовано именно венецианцами. Расскажи об этом Еэну-паше и ускорь там прибытие к городу сапёров и шедших с вами райя. Могилы здесь надо копать. Много могил, ты не представляешь, как много.
Голос паши угас к концу предложения, и ага не решился продолжить расспросы. Но каймакам вскоре опомнился и переспросил нормальным голосом:
– Ты всё понял?
– Да, эффенди. Разрешите ещё вопрос?
– Задавай!
– Жив ли последний из Османов, Мустафа?
– Да, казаки не стали штурмовать гарем. Взяли штурмом внешнюю стену, выгребли обе казны, но дальше не пошли, и поджигать Сераль не стали.
– Что с великим визирем, Таят-оглу Мехмед-пашой?
– Погиб, защищая свой дворец, вместе со всей своей семьёй. Из всех чиновников оставшихся в живых – я самый старший.
– Не знаете ли, где находится войско оджака?
– Знаю. Через день будут у анатолийской части города. Так же как и вы – безнадёжно опоздали. Всё?
– Да, эффенди.
– Запомнил, кто сейчас здесь нужнее?
– Сапёры и райя с лопатами. Они поторопятся.
– Скажи Еэну, но только ему, в городе погибло, не знаю точно, но скорее всего более ста тысяч человек. Нам их быстро не похоронить. О том, чтобы хоронить до заката, как заповедовал пророк, не может быть и речи. Если не закопать тела немедленно, в городе могут начаться болезни. Торопитесь.
– Слушаюсь, эффенди.
Море, море…
Квитень (апрель) 1638 года от Р. Х.
Оставив за спиной местами весело (смотря для кого) горящий, местами уже дымящийся, а кое-где просто ограбленный Стамбул, казаки втянулись в Босфор. Началась самая трудная часть операции.
Для человека несведущего Босфор, относительно короткий, без подводных скал и мелей по фарватеру, не представляет серьёзной опасности или каких-либо особых трудностей для мореплавания. Однако не случайно все селения у входа в пролив со стороны Чёрного моря, у Румелифенери и Анадолуфенери, построены были из обломков от кораблекрушений. Корабельные катастрофы там случались с пугающей регулярностью каждый год, нередко гибли целые эскадры, в том числе гребных судов. Обычный в этих местах северо-восточный ветер блокировал возможность выхода в море, а скорость течения в весенние шторма достигала пяти узлов. Что для тех времён было непреодолимым препятствием.
На момент атаки Стамбула течение было относительно мирным, спокойным, колеблясь между узлом и полутора узлами. Ветер дул почти равномерно, пять-семь метров в секунду. Для выхода из пролива на север условия неблагоприятные, но преодолимые. В любом случае, оставаться в разорённом городе означало напрашиваться на какую-нибудь мучительную казнь.
Грести больше суток против ветра и сильного течения – удовольствие очень сомнительное. Гребли казаки не боялись и чёрной работой её не считали, приравнивая этот выматывающий труд к несению дежурств и прочим «прелестям» военных тягот. Но атаманов предстоящий уход тревожил. Они знали, что за их головами будет охотиться большое количество взбешённых и не склонных к сентиментальности людей.
Чтобы облегчить себе возвращение назад, казаки и захватили лоцманов, осуществлявших проводку судов по Босфору. Их помощь должна была значительно упростить обратную дорогу, а прихваченные в аманаты семьи – обеспечить надёжность проводки. Существует и большое обратное течение в черноморскую сторону, оно направляется преимущественно по европейскому берегу и заметно от стамбульского порта до Арнавуткёя, от Беоска к Румелихисары, где при встрече с северным течением образуется водоворот, а потом от Балталимана к Еникёю, где это течение уже теряет свою силу. Были подобные обратные поверхностные течения и ещё в нескольких местах. Если бы не досконально знавшие их лоцманы – вряд ли удалось бы казакам вывести в Чёрное море парусники, да и гребцам пришлось помучиться куда как сильнее.
Не обошлось и без неприятностей. В отличие от фарватера, обратные прибрежные течения не лишены подводных, иногда и надводных скал. О такой – уже ночью, засветло выбраться из пролива не удалось – разбилась одна из каторг, а потом и буксируемая ею поллука. Несмотря на темноту, большую часть людей с них удалось спасти. Ещё один парусник, тартана перевернулась на фарватере. Неожиданно, сразу. Видимо, очень уж неудачно расположили груз в трюмах, спешили, да и опыта такого у налётчиков не было. Вот с неё спасли всего несколько человек, остальные пошли на дно вместе с кораблём. На счастье казаков из тащившей его каторги, буксировочный трос вовремя лопнул, и они отделались лёгким испугом.
Аркадий не видел этих катастроф, хотя почти не спал. Караван из более чем двухсот кораблей растянулся на много километров, углядеть что-то можно было только на соседних судах. Даже днём окружающая местность не радовала глаз, скорее – угнетала. Казалось бы, юг, море… однако как раз в Босфоре немалая часть его берегов выглядела неприветливо, а то и совсем мрачно. Высоченные скалистые берега с бурунами возле торчавших из воды скал невольно наводили на неприятные мысли. Напряжение последних дней спадать не желало, нервная система успокаиваться не спешила.
Шалили нервишки не только у него. Какая-то толстая гречанка, видимо, из семьи лоцмана, к вечеру закатила истерику. Орала что-то по-гречески, выпучив глаза чуть не дальше здоровенного красного шнобеля, и брызгала слюной на несколько метров. Как врач-психиатр успокаивает женщину в подобном случае, Аркадию видеть доводилось. Знал он и о заразности истерик, потому немедленно подошёл к гречанке и отвесил ей хлёсткую пощёчину. Она замолкла, покачнулась, беззвучно пошевелила нижней челюстью. Не увидев в её глазах просветления, попаданец повторил лечебную процедуру с другой руки. Женщина испуганно попыталась заслониться от стоявшего перед ней мордоворота руками. Лицо её приобрело испуганный вид, поэтому, всё так же молча, Аркадий вернулся на место, где сидел до этого.
«Ох, чую, если не носом, то чем-то ещё, ничего ещё не окончено и нахлебаемся мы по дороге неприятностей… так что они в нас влезать перестанут. Лишь бы солёной водички не наглотаться, опускаясь на дно. С другой стороны, если сравнивать…
