9/III
«ЛИР»
Итак, прошло 9 месяцев…
Работая, готовясь к спектаклю, обратил внимание на то, что очень много забот я потребляю на то, чтобы быть «значительным», «монументальным», и это постепенно стало подменять содержание куска, сцен… Стал мастерить… подменять с умыслом, чтобы облегчить себе существование, и невольно, так как и условий часто нет для сосредоточенности, и опасливость есть, чтобы не зарваться свыше сегодняшних моих возможностей. Сила физическая в руках, корпусе, ногах большая, духовные — и возбудимость, и мастерство, фантазия, вера, как никогда подвижны, но… как чуть, так берет за горло или сигналит под лопатку…
А сейчас то ли рефлекторно, то ли совпадение, но только, как начинаю заниматься Лиром, так вылезают все симптомы…
Ну, ладно…
Надо вернуться к подлинным, а не показным оценкам и всеми силами удержаться в новой партитуре поведения. Я разметил роль по-новому, убрал целый ряд вспышек, перевел на новые взаимоотношения с партнерами и вместе с этим укрупнил оценки там, где они остались предельными.
По первой картине.
Я много отдавал внимания ритуалу, а между тем все стало для Лира механикой — с мечом, плащом, короной и т. д.
«Кто из вас нас любит больше?..»
Подчеркнул шутку еще больше, может быть, тем, что чуть сдвинул на затылок корону.
Не получается у меня то искусственно, осветленное начало сцены, какое мне предлагает Вульф. Или я бездарен, или это не мое приспособление, или это не так, но факт, что у меня ничего не получается, душа сопротивляется, логика тоже. Искусственное для меня решение ведет к искусственному исполнению, и я на троне, как на тычке. Сейчас я особенно остро чувствую, что такое осветление требовалось искусственно.
Он возбужден, даже нервен, а так как в жизни скрывать не привык, потому не старается скрыть и своей тревоги за государство и своего отчаяния, что пришла старость, что государство делит на три части и что усобицы вероятны. Поэтому, несмотря на старания казаться и веселым, и отцом, снять тяжесть шуткой, — плохо разбирается, слышит, видит истинное положение вещей. А так как не привык считаться ни с людьми, ни с логикой, делает вздорные вещи, принимает стихийные решения — отсюда взбалмошен и опрометчив,
«Что скажет нам дочь меньшая?»
Как она поведет себя в тройке, с какой мудрой тактикой поведет государство? И потому все время ведет сцену, давая Корделии возможность «одуматься», чтобы в конце — «Отныне нам Корделия не дочь!» — отречься безвозвратно. В этой связи первая же реплика: «Ничего» — настораживает, постепенно переводя всю обеспокоенную напряженную тему на нее.
Четвертая картина.
Надо пересмотреть отношение к Освальду и Шуту: изменившееся отношение к Лиру в замке уже не отпускает его сознание и не дает рассиживаться с Шутом. В этих сценах Лир только уточняет догадки, чтобы обрушиться со всей силой власти авторитета на Гонерилью и восстановить порядок во взаимоотношениях.
С Освальдом — всю сцену на проверке: как далеко зашли события? Понял. А на Шуте — выверяет, прав ли я в моих догадках?
После же сцены с Гонерильей — принимать меры. «Вернуть все силой». Сначала ждет, что скажет Гонерилья, потом вдруг ласково к ней: «А, дочь моя!». А «Седлать коней» — я тебе покажу!
«Брошу наземь!» — уходя припечатывающим шагом, как бы растаптывая «глупые глаза». Может быть, так лучше, а то меня все спектакли преследует мысль, что делаю реплику «под занавес», и оттого неловко на душе.
Пятая картина.
«Потому что их не восемь» — ласково, через громадное волнение, которое его не покидает, несмотря на все ухищрения Шута, стукает пальцем по его носу.
«Вернуть все силою!» — а сил-то нет, и он понимает, что их нет.
Восьмая картина.
Приходит к Регане и утрачивает веру в то, что это возможно. Но, судорожно цепляясь и за первое и за второе.
Девятая и одиннадцатая картины.
Только по существу!
Взрывы сведены до минимума.
Двенадцатая картина.
Картина вымарывается, и на душе легко. Картина снята по моей просьбе. Почему-то мне она так неимоверно трудна физически, что, освободившись от нее, я как будто сократил половину спектакля. Проверил на репетиции, и мне это решение понравилось даже, вне зависимости от того, что так мне легче физически. Сейчас сцена кончается смертью Шута в степи, и для спектакля это великолепно. Что же касается смысловых кусков картины, то в основном они проходят в шестнадцатой картине. В ней же можно использовать и все грани сумасшествия — как краски, которыми я пользовался в двенадцатой картине.
В картине много неодоленного и по режиссерской и по актерской линии, как и у партнеров, и потому суд скорее развлекает зрителя, чем сосредоточивает на больших темах, а иногда вызывает улыбку, даже смешок. Ребята очень чутки к исполнению, и я помню один спектакль, когда ребенок заливался смехом на этой сцене.
В подобном же физическом положении я был в картине «У врат», в «Отелло» [четвертый акт]. Любил эту сцену, и решена она была интересно, но тянул я ее из последних сил, и потому она и изматывала и не доставляла удовольствия.
Жаль, Вульф не вняла моим предложениям убрать и сцену «самоубийства» Глостера. Ей дорого решение и, очевидно, Михайлову жалко расстаться с ней, но спектаклю она чести не делает.
Шестнадцатая картина.
Сколько я пропускал! Как всё — на холостом ходу, на изображении: стыд! Картина трудна скачущей, алогичной мыслью, которая диктует мгновенные, резкие, обрывочные переключения. И по мысли и по краскам это безумно трудно наполнить.
Словом, картина и намечена и исполняема была более-менее верно. Нужно только все глубже и по существу задач и логики.
Что еще?
Черт знает почему и откуда это берется у меня, но я как-то не могу до конца отделаться от чувства товарищества к партнерам, а между тем это не свойственно образу, не нужно в работе, не раскрывает Лира. Не полезное и не верное самочувствие для этой роли. Очевидно, это идет от желания помочь партнерам […] И потому, поднимая, заражая, вдохновляя, и сам заражаюсь иной задачей, а не той, которой должен жить король Лир. Веду себя как товарищ, как равный, вместо того чтобы растить в себе самочувствие властителя, боясь, чтобы, не дай бог, не обидеть кого. Словом, все наоборот…
Что для себя я должен вывести?
Первая картина. Я ничего не помню, что делал, такое дикое волнение охватило меня, даже голоса не было. Но это заставило меня мобилизовать себя, чтобы не последовало за волнением катастрофы. Все последние дни мне было бесконечно тревожно… Собирая себя и не выплескивая, я сыграл сцену на пружине и без особых всплесков. Получилось значительно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
