И Бирс, и Набоков дарят своим героям волю промежуточного царства, реализацию там сокровенных мечтаний этих «униженных и оскорбленных».
II. НАБОКОВ И Г. УЭЛЛС
Рассмотрим второй вариант общения Набокова с другим англоязычным и любимым им писателем — Гербертом Уэллсом, автором символистского рассказа 1911 г. «Калитка в стене». Название этого рассказа Набоков вбирает в свой текст, тем самым предлагая его окончательную расшифровку найти у Уэллса. В свою очередь, он вкладывает — по принципу любимой им некогда детской игры в пузиля — действие мрачно-абсурдистского рассказа в пространство, топографию уэллсовского. Рисунок ужасной правды вставал лишь при сопоставлении Уэллса и криминальной хроники русской парижской жизни 30-х годов. Речь идет о рассказе Набокова 1943 года «Помощник режиссера».
«Настоящий писатель должен внимательно изучать творчество соперников, включая Всевышнего», — заявит Набоков в одном из интервью, добавляя похвальные слова в адрес Уэллса. Он называет несколько любимых им рассказов, даже соседний к «Калитке в стене» — «Страна слепых», но, конечно, опустив, как всегда, название им использованного и предоставив читателю самому разбираться в его «системе знаков»[800].
Итак, сначала протосюжет, то есть «Калитка в стене» Уэллса. В начале сообщается, что блестящий государственный деятель Англии Лионель Уоллес недавно погиб странной смертью: он упал в известковую яму за забором со случайно незапертой рабочими калиткой, ведшей на некую строительную площадку. Своему другу Редмонду незадолго до того он рассказывал о видении калитки в стене, представавшей ему несколько раз в жизни — в час, когда решался следующий шаг его судьбы. Стена была белой, калитка, окрашенная желто-красными октябрьскими ветками каштана, — зеленой. И стена, и дверь обнаруживались по своей воле, а не по воле Уоллеса.
Именно ему дверь открылась в детстве, когда две ласковые пантеры провожали его по чудной аллее вдаль: «Очутившись в саду, испытываешь острую радость… то был зачарованный сад… он простирался во все стороны и ему не было конца… было такое чувство, словно я вернулся на родину… Там я заметил много людей… все они были прекрасны и ласковы и, каким-то непостижимым образом, я сразу почувствовал, что я им дорог и они рады меня видеть»[801]. Прошли долгие годы, стена и калитка неожиданно находились, когда Уоллес был не один или спешил по неотвратимому делу. Теперь он обещал другу в следующий раз не пропустить видения: «Я войду в нее, убегу от всей этой духоты и пыли, от этой блестящей мишуры и бессмысленной суеты». Редмонд размышляет над рассказом Уоллеса, обладавшего «чутьем или чем-то, что под видом стены и двери предлагало ему лазейку, тайный и необычайный исход в другой, несравнимо более прекрасный мир». Обольщение и гибель — так трезвый разум расценивает судьбу Уоллеса.
Однако реальность подражает литературе.
Глава Русского Общевоинского Союза (РОВС) генерал Александр Павлович Кутепов 26 января 1930 г. в 11.30 утра вышел из дому и пошел на панихиду по члену Союза в церковь, но исчез по дороге. Он «направился в сторону улицы Севр по тротуару, идущему вдоль правой стороны улицы… Ветхие лачуги выстраиваются вплотную к нему сплошной линией. Дверь одной из них открывается вровень с мостовой, а за дверью сразу начинается спуск в подвал», — описывает путь генерала Даниэль Бон[802]. Нашлись свидетели того, что у этой двери произошла схватка, и генерал исчез. Как писал В. Бурцев, Кутепова погубили «фельдфебельская политика и славянская доверчивость»[803].
Пройдут годы, и другой генерал Е. К. Миллер, возглавляющий теперь РОВС, отправляется 23.9.1937 г. на свидание с нужными агентами, сопровождаемый посредником — генералом Скоблиным, мужем знаменитой песенницы Плевицкой. Он оставляет об этом письмо двум доверенным лицам и в назначенное время не возвращается. Письмо читают в присутствии Скоблина. Тот быстро выходит, будто бы устремляясь за разъяснением, и навсегда исчезает.
Сведения посткоммунистических времен утверждают, что Кутепова похитители перевозили на судне, но не на восток, а на запад, вокруг Европы, через Средиземное море. Раненный в первую мировую, он не мог перенести хлороформ, под которым его держали, и скончался за 100 миль от Новороссийского «родного» порта. Миллер же был доставлен на судне «Мария Ульянова» из Гавра в Ленинград, а затем в Москву. После всего, что досталось ему вынести, он был расстрелян 11–12 мая 1939 г.
Оба похищения и убийства Набоков без труда соединяет в один сюжет о простоватом и прямодушном генерале Федченко, заведенном Голубковым (Стеблин) в некий переулок. Плевицкая получает фамилию Славская. Психологический акцент рассказа, почти неожиданный для Набокова, — как супруги смотрели в глаза друг другу, что выражал их взгляд после того, как доверчивый Федченко был передан ими в лапы НКВД, а они продолжали играть спектакль неведения. Но вот, подбирая форму для эпизода этой передачи, Набоков пишет:
«В этой части Парижа улицы называются именами разных философов, и переулок, которым они (Федченко и Голубков. — Н. Т.) проходили, был окрещен одним из начитанных отцов города улицей Пьера Лабима (фр. l'abime — пропасть, бездна. — Н. Т.). Он тихо вел мимо темной церкви и каких-то строений в пространство, где на своих клочках земли там и тут стояли с закрытыми ставнями частные дома позади металлических загородок, на которых ненадолго замирали обреченные смерти листья клена во время их полета с голых ветвей на мокрую мостовую.
По левой стороне переулка шла длинная стена, из суровой серости которой кое-где выглядывали загадки крестословицы из кирпичей; в одном месте этой стены находилась маленькая зеленая дверь»[804].
По условленным словам Голубкова она открылась, и протянулись три пары рук, уволокших генерала.
Маленькая зеленая дверь в стене, переместившаяся из рассказа Уэллса в рассказ Набокова, помогла восполнить картину того, что последовало за похищением.
Яма, в которой обнаружилось тело Уоллеса, превратилась в бездну, пропасть; ею стала родина и Федченко, и его создателя Набокова.
© Наталья Телетова, 1997.
Ив. ТОЛСТОЙ
Ходасевич в Кончееве{355}
Присутствие Владислава Ходасевича в набоковском «Даре» не только бесспорно, но исполнено фундаментального эстетического значения. Это значение определено главными темами романа — взглядом на русскую литературу XIX века, судьбой эмигранта, назначением художника. Автор таких статей, как «Колеблемый треножник», «Кровавая пища», «Литература в изгнании», «О горгуловщине», «Кризис поэзии», «Ниже нуля», «Белого коридора» и других мемуарных очерков, «Тяжелой лиры» и «Европейской ночи» был для Набокова кумиром с ранних 1920-х годов. Редко кто в связи с Ходасевичем не цитирует торжественных набоковских слов: «Крупнейший поэт нашего времени, литературный потомок Пушкина по тютчевской линии, он останется гордостью русской поэзии, пока жива последняя память о ней», — и вместе с тем совершенно необъяснимым остается молчание пишущих о «Даре» относительно места Ходасевича в этом «романе о русской литературе».
Не участвуя в спорах о литературе в эмиграции прямо, Набоков в «Даре» преобразил свою невысказанную публицистическую позицию в литературные картины двух веков и в этой форме коснулся практически всех гуманитарных и творческих проблем, о которых шла речь в Берлине и Париже тех лет. «Дар» переполнен современностью даже на тех страницах, где речь идет о Чернышевском, Пушкине или тибетской экспедиции отца. И везде, как водяной знак, присутствует авторитет Ходасевича.
Но внутри обширной темы «Ходасевич и Набоков», даже более узкой — «Ходасевич в „Даре“», нас будет интересовать совсем частный вопрос — «Ходасевич в Кончееве».
***
Как известно, исследователи не сходятся в выборе прототипа этого существеннейшего героя романа, едва ли не второго по важности после Годунова-Чердынцева. Нина Берберова в своих воспоминаниях прямо связывала Кончеева со своим бывшим мужем:
«Оба раза в квартире Ходасевича (еще недавно и моей, а сейчас уже не моей) в дыму папирос, среди чаепития и игры с котенком, происходили те прозрачные, огненные, волшебные беседы, которые после многих мутаций перешли на страницы „Дара“, в воображаемые речи Годунова-Чердынцева и Кончеева. Я присутствовала на них и теперь — одна жива сейчас, свидетельница этого единственного явления: реального события, совершившегося в октябре 1932 года (улица Четырех Труб, Биянкур, Франция), ставшего впоследствии воображаемым фактом (т. е. наоборот тому, что бывает обычно), никогда до конца не воплощенным, только проектированным фантазией, как бы повисшим мечтой над действительностью, мечтой, освещающей и осмысляющей одинокую бессонницу автора-героя»[805].
