Около ста воинов, в том числе тридцать женщин, я оставил охранять Кумаку, а человек семьдесят на четырех итаубах и двух яботах взял с собой на Каииву. Прихватили мы и семь карибских пленников.
Голландских детей под опекой Моники разместили в самой большой итаубе, плывшей в центре нашей флотилии. Надо сказать, за прошедшее время детишкам так полюбилась жизнь в индейской деревне, что они с немалым сожалением покидали ее и своих новых друзей.
Мы отплыли ночью, соблюдая все меры предосторожности. Было еще совсем темно, когда позади осталось устье Итамаки рассвет застал нас далеко на Ориноко. Безопасности ради мы старались держаться подальше от берегов, а так как очень спешили, то гребли, невзирая на морской прилив. В сумерки мы причалили к берегу на короткий ночлег, а с рассветом отправились дальше. Покой и тишина царили над рекой, а парившие в воздухе и щебетавшие в ветвях птицы навевали идиллическое настроение.
К началу третьей ночи мы добрались до западного мыса Каиивы и вошли в рукав Гапо — широкий пролив между островом и материком. Осторожно, без шелеста и плеска, мы гребли еще час или два и достигли небольшого залива на острове в полумиле от деревни Каиивы. Здесь мы остановились и проспали прямо в лодках несколько часов до рассвета.
С наступлением рассвета направились дальше. Но итаубу с Моникой и детьми я счел за благо оставить пока в заливе под охраной Уаки: прежде чем вернуть детей голландцам, важно было выяснить, с чем прибыло посольство с берегов Эссекибо.
Появление в деревне Оронапи трех наших итауб и двух ябот, полных воинов, вызвало у вождя вздох радости, да и голландцев немало обрадовало. Их было трое, и прибыли они морем на огромном кориале в сопровождении двадцати индейцев-гребцов. До сих пор у них не было переводчика, а теперь появился Фуюди. Они привезли письмо от его превосходительства, и, не откладывая дела в долгий ящик, я попросил их прочитать письмо вслух, а Фуюди, не умевший читать, его переводил. Письмо было вполне удовлетворительного содержания во всяком случае, в том, что касалось безопасности индейцев на Ориноко.
Я поблагодарил гостей, а после того, как Оронапи заверил меня, что нам не угрожает никакое предательство, и поблизости карибов не замечено, я распорядился привести раненых карибских пленников и послал гонца за итаубой с детьми.
Голландцы при виде пленных карибов пришли в явное замешательство и глаза их воровато забегали.
— А это кто такие? Откуда? — изображали они удивление.
— Карибы, ваши друзья, ваши лучшие друзья с Эссекибо…
— Как они могли здесь очутиться?
— Если угодно, спросите у них, ваша милость, сами.
— Но как они попали к вам? К тому же они ранены…
— Они дурно воспитаны и собирались напасть на наше селение. Сделайте милость, возьмите их обратно на Эссекибо и всыпьте им плетей! Мы их вам дарим. К сожалению, это все, что осталось от двух отрядов; остальные, в том числе и вождь их Ваньявай, погибли, так что, увы, вернуть их вам не в ваших силах…
Лица у голландцев вытянулись, и они тупо молчали.
В этот момент спесивой походкой с гневным выражением лица к нам подошел плантатор Рейнат.
— Где наши дети? — вскричал он негодующе.
Я знал уже, что все это время четверо заложников жили вполне сносно. Оронапи относился к ним более чем любезно: они могли свободно передвигаться по деревне и не испытывали недостатка в еде.
На гневное восклицание Рейната я ответил молчанием.
— Я спрашиваю, черт побери, где наши дети? — повысил голос голландец, весь трясясь от злости.
Я повернулся к посланцам:
— Не могли бы вы, судари, заставить замолчать этого болвана!
Посланцы были явно смущены ситуацией и в замешательстве не знали, как выйти из неловкого положения. Но тут один из них, сохранивший присутствие духа, повторил вопрос Рейната, но тоном спокойным и вежливым:
— А действительно? И впрямь! Где же дети?
— Они в пути и вот-вот будут здесь! — ответил я. — Но, простите, ваша милость, беспардонность Рейната заставила меня сейчас подумать совсем об ином: не является ли письмо его превосходительства пустой бумажечкой? Разве приход карибов на Ориноко не есть предательство? И не имею ли я в этой связи права отказать вам в выдаче голландских заложников?
Посланцы оторопели. Я указал на пленных карибов:
— Вот неоспоримый довод, что карибы, ваши верные союзники, напали на араваков на Ориноко. Не ставит ли это под сомнение письмо его превосходительства?
На эти доводы посланцам нечего было возразить.
— Итак? — Я вопросительно взглянул на них. — Что же, отказать вам в выдаче заложников и отправить вас ни с чем обратно? Неужели вы не в состоянии унять этого зарвавшегося грубияна Рейната и заставить его вести себя прилично?
Посланцы отвели своего строптивого сородича в сторону и стали что-то ему горячо доказывать, потрясая у него перед носом кулаками. Так продолжалось довольно долго, но зато потом Рейнат подошел ко мне как побитая собака и, силясь придать голосу мягкость, выдавил из себя нечто похожее на «извините».
Как раз в это время подплыла итауба с детьми, и, когда она причалила к берегу, Моника высадила детей. Встреча родителей с детьми сопровождалась изъявлениями бурной радости, поцелуями и слезами, но бросалось в глаза, что больше были рады родители, а не дети. Ребятам, как видно, было жаль их привольной жизни в Кумаке.
Сын плантатора Рейната, девятилетний Вильхельм, любимец своего спесивого отца и до недавних пор сам отъявленный себялюбец, жестоко издевавшийся над своими няньками, после пребывания в Кумаке неприятно поразил родителя и даже вообще не захотел с ним здороваться.
— Что с тобой? — чуть ли не возмущенно воскликнул плантатор.
— Ничего, — буркнул себе под нос Вильхельм.
— Иди сюда, сынок, давай поздороваемся! — позвал отец.
— Не хочу! — с неприязнью отозвался парнишка, повернувшись к отцу боком.
— Иди, будем с тобой играть, как прежде! — уговаривал сына удивленный плантатор.
«Уж не прежние ли игры, заключавшиеся в избиении ногами черных нянек, были у него на уме?»
— Не хочу!!! — ответил Вильхельм сдавленным шепотом и вдруг лихорадочно повторяя свое «не хочу», «не хочу», разразился громкими рыданиями.
— Поздоровайся с отцом! — еще раз повторил Рейнат, но теперь уже резким тоном приказа. Сын не сдвинулся с места, упрямо глядя в землю.
Плантатор Рейнат не узнавал своего сына. Он вдруг весь затрясся от гнева, в отчаянии посмотрел на свою жену, а затем с дикой злобой на Монику.
— Что вы сделали с мальчиком? — крикнул он девушке. — Я привлеку вас к ответственности!
