Самое важное из дворцовых сооружений, Зал Сорока Колонн, замыкало двор с западной стороны, обращенной к земле, к полям и рощам, к розовому полукольцу храмового тракта и грунтовой прибрежной дороге, что тянулась на закат между золотом маисовых полей и искрящейся голубизной Ринкаса. Разумеется, эту постройку тоже возвели в форме пирамиды, но ярусов тут имелось всего два: нижний, огромный каменный куб со стороной в сорок шагов и кровлей, подпертой квадратными колоннами, и верхний - куб поменьше, служивший сигнальной вышкой. Там стояли три больших барабана и при них дежурили сигнальщики, крепкие коренастые парни, умевшие отбивать на своих барабанах два десятка кодов: морской кейтабский, личный халач-виника, коды жрецов и торговцев, а также секретные, предназначенные для передачи сообщений меж правителями.
Что касается самого Зала Сорока Колонн, то его использовали с троякой целью. В обычные дни Чичен-те заседал тут с помощниками, устраивал приемы для подданных, выслушивал их жалобы, судил и правил, казнил и миловал. Но когда прибывали важные гости, светлорожденные из Великих Очагов, зал становился местом совета и в нем разрешались споры - так, как было заповедано богами. Ибо сказано в Книге Повседневного: спорьте, не хватаясь за оружие, спорьте, не проливая крови, спорьте, но приходите к согласию. А результаты согласия, выраженные в словах, хранились здесь же, в виде текстов, высеченных на колоннах, с подвешенными к ним намятными знаками. По давней традиции эти тексты наносили бронзовыми резцами, без использования размягчающих камень снадобий, а потому являлись они краткими, содержательными и точными.
Украсит ли на этот раз колонну новый договор? - промелькнуло в голове Дженнака. Он нахмурился и бросил взгляд на тонкий серпик дороги, вымощенной розовым гранитом, что тянулась, охватывая Цолан, от дворца Чичен-те до Обители Сеннама. Длина ее составляла всего шесть или семь тысяч шагов, так как Цолан, подобно другим городам майя, был хоть и многолюден, но невелик размером; традиционные пирамиды и остальные строения размещались тут плотно, компактно, и площади между ними казались ущельями среди ступенчатых гор и холмов. Городская территория, повторявшая очертания дороги и расположенной к востоку бухты, имела вид лунного серпа, обращенного рогами к морю; с внутренней стороны тянулась довольно широкая набережная, у которой застыли десятки кораблей, а в самой ее середине лежала Торговая плошадь, ориентированная с востока на запад и рассекавшая Цолан напополам. Дальний конец площади упирался в вымощенный розовым камнем тракт, а сразу за ним высилась на плоском утесе пирамида храма Вещих Камней - многоярусная, сложенная из серых плит песчаника и гранита, с широченной входной аркой и ведущими к ней ступенями. Храм был виден издалека и словно парил над Цоланом, так как утес, служивший ему подножьем, превосходил высотой все городские строения, все насыпи, башни и пирамиды, воздвигнутые за пятнадцать веков. Впрочем, со времен Пришествия город неоднократно перестраивался, и лишь Великий Храм мог похвастать столь почтенным возрастом, как полторы тысячи лет. В Книге Минувшего утверждалось, что его выстроили предки майя, но при участии и руководстве богов; и боги же повелели изгнать из Цолана жрецов Тескатлимаги, удалившихся затем в Коатль и создавших там жуткую секту Душителей.
В храме Дженнаку случалось бывать еще при жизни Джеданны, и он помнил мрачноватый огромный зал первого яруса, украшенный изваяниями Шестерых. Они стояли в центре плотным кругом, будто собравшись на совет по завершении своих странствий; в кольце величественных фигур, обращенных лицами друг к другу, начиналась лестница, ведущая вниз, в первое из подземелий, расписанное серебряными знаками по черному фону. То была Книга Минувшего; за ней шла пещера в зеленых и изумрудных тонах, оттенках Книги Повседневного, а дальше - ало-пурпурное великолепие Книги Мер, торжественный блеск золота и спокойная синева Книги Тайн. Четыре подземелья, четыре Книги; и Дженнак мог поклясться хитроумием Одисса, что никакой пятой Скрижали в святилище не было. Если не считать проходов между пещерами, стены их казались несокрушимым монолитом, без трещин, ниш, выступов и впадин; ярко окрашенные знаки, вырубленные в камне, шли по ровной и гладкой поверхности от пола до потолка. Пол выглядел таким же монолитным, как и стены, а потолок служил основанием храма, и хоть был он толщиной в человеческий рост, вряд ли в нем могли скрываться какие-то потайные камеры. Не было их и на верхних ярусах, где хранились древние свитки, одежды жрецов и музыкальные инструменты.
Только он подумал об инструментах, как от святилища донеслись переливы флейт, а затем - человеческие голоса, протяжные и напевные, как негромкий рокот волн или шелест трав под осторожной ладонью ветра. Жрецы приветствовали восходящее светило, и повсюду в Эйпонне, в свой черед и в нужный миг, слышались эти Песнопения, одинаково мелодичные и торжественные, единственная жертва, угодная богам. Утренний гимн плыл над пирамидами и башнями Цолана, и Дженнак не сомневался, что звучит он сейчас в Тайонеле и в долине Отца Вод, что отзвучал уже в сеннамитских степях, в Арсолане и над Цветущим полуостровом, что скоро пропоют его в Коатле и Мейтассе. Этот древний ритуал казался незыблемым, как сама жизнь; его исполняли утром и днем, вечером и с наступлением ночи, на суше и на море, в дни мира и в дни войны. Но сохранится ли он? Уцелеет ли в тех невиданных войнах, что предрекал Унгир-Брен? И от которых намеревался спасти Эйпонну Че Чантар?
Песнопение завершилось, и Дженнак, сотворив священный жест, повернулся к гавани. Там, среди широкобортных кораблей островитян, атлийских парусников, торговых плотов из Лимучати и лодок, сплетенных из тростника, хищным кайманом возлежал "Хасс", раскинув лапы балансиров; сияли бронзовые стволы его метателей и носовой таран, трепетало на мачте полотнище с багряным соколом на алом фоне, подвязанные паруса казались сложенными птичьими крылами, палубы и корпус из дуба - розоватым защитным панцирем, откованным из светлой меди. Дженнак залюбовался кораблем; затем поднял руку, то ли приветствуя солнечный восход, то ли здороваясь с пробуждавшимся драммаром, и медленно направился вниз, в свой хоган.
Там он облачился в красный шилак, подпоясав его черным поясом из кожи арахакского демона, подвесил к ремню кинжал и сумку с яшмовой сферой. Хоть шар и не желал вращаться под его ладонями, но был всегда при нем - по крайней мере, в светлое время суток. Эта внезапная привязанность не вызывала у Дженнака удивления; чем бы ни являлся шар, даром премудрых богов или наивных дикарей, он, безусловного, мог считаться предметом магическим, позволяющим вникнуть в намеренья противника и приносящим удачу. А удача была ему нужна.
* * *
Дженнак прибыл в Цолан в День Медведя, а Оро'сихе и Тегунче опередили его, так как тасситский посланник находился больше месяца в Коатле; из любого же атлийского порта можно было добраться в Юкату вдвое быстрей, чем из Лимучати. Но в День Медведя к переговорам, разумеется, не приступили, как и в Дни Волка, Змеи и Быка, ибо все эти животные отличались если не хищным, так коварным и непостоянным нравом. А важное дело нужно начинать в такой день, который свободен от дурных предзнаменований, и ближайшим из них являлся День Собаки, следующий за Днем Быка. Собака дружелюбное создание; верный друг, надежный спутник, помощник и страж, не лишенный в то же время лукавства и осторожности, хитрости и острого чутья. Словом, подходящий зверь, и день тоже подходящий!
Правда, за Днем Собаки следовали Дни капризной Кошки, грозного Орла и гордого Чультуна - и, с той же неизбежностью, с какой все свершалось все в мире, за месяцем Плодов торопился месяц Войны. Однако имелись и другие дни, подходящие для союзов и соглашений - Голубя и Керравао, Пчелы и Камня, Глины и Воды. В любой из них можно было заключить договор, скрепив его знаками Уделов и торжественной клятвой; в любой из них майясские каменотесы могли взяться за резцы, чтобы украсить одну из колонн в совещательном зале причудливой письменной вязью.
