криниц. Воды. Воды. Струйки, ручьи, река, море. Зеленый звон под ногами.
— Почему ты избегаешь меня, Гелена? — спросил Алесь.
— Я не избегаю.
Глаза смотрели в сторону, выше Нептуна, где зеленоватая от тени струйка выбивалась из земли.
У нее действительно был изнуренный и светлый облик. Новый, ничем не похожий на все ее другие образы.
— Сядь. — Он усадил ее на каменную скамью. — Ты... не надо так... Ты знаешь, я жалею тебя, как никого. И я не хочу быть ни с кем, кроме тебя.
Она отрицательно покачала головой. Струйки звонко прыгали в яр.
— У меня будет ребенок, Алесь.
Он молчал, так внезапно упало сердце от неожиданности и странного предчувствия, похожего на предчувствие беды. Этого не могло быть. Он — и ребенок.
— Я думала сначала, что это ошибка. И вот убедилась. Будет.
Бледный от растерянности, он смотрел на нее. Эти глаза, и искрящиеся волосы, и тонкая фигура — это сейчас не просто она. Это уже и он, и то, о чем еще никто ничего не знает. Трое в одной.
— Правда?
Совсем неожиданно родилась где-то глубоко под сердцем, начала расти, расти, возрастать, затопила наконец все на свете, все существо и все, что вокруг, неприглядная, глупая, бешеная радость.
У него перехватило дыхание. Ощущение счастья и собственной значительности было таким большим, что он колотился, захлебываясь воздухом. Чтобы остановить это, он ухватился за нее как за якорь спасения: обнял бедра, прижался грудью к коленям, уставился глазами в ее глаза.
— Не может быть... Гелена, правда? Гелена, милая... милая...
Ее вдруг так потянуло к этим глупым мальчишеским глазам, к каштановым волосам, что она еле сдержалась. И все-таки ее пальцы утопали в мягких, как паутина, волнах, путались в них, неумело и нежно гладили.
Голосом, который был исполнен безмерной нежностью, она спросила:
— Ты вправду обрадован?
— Я не знаю... Это — похоже... Нет, это не радость, — он виновато улыбнулся. — Я ведь еще не знаю, как... Это счастье... И еще, я люблю тебя... Как воду и небо... Как жизнь.
***
Когда они выходили из парка, Алесь, немного уже успокоенный, но по-прежнему словно просветлевший лицом, с той же глупой улыбкой на губах, вдруг затряс головою.
— Не верю.
— Фома неверный.
Он вел ее так осторожно, словно до родов оставались считанные дни.
— Вот и все, — заявил он. — Сейчас пойдем к деду, скажем обо всем. Потом к родителям. Свадьба в первый разрешенный день. И уедем. Куда-нибудь далеко-далеко. Чтобы море. Очень буду жалеть тебя.
— Алесь, — внезапно прервала она, — а ты задумался на минуту о том, что ты не сказал «люблю» мне, а сказал ему.
Загорский, протестуя, поднял руки. Но она остановила готовые вырваться слова. Сказала с нежностью:
— И хорошо. Очень хорошо. Значит, тут ты отец, защитник. Так и надо.
Почувствовав внезапно, что до желаемого конца, который отрубил бы прошлое, еще далеко, он произнес:
— Венчаемся в Загорщине.
И увидел, как она, словно с силою отрывая что-то от себя, покачала головою.
— Нет, Алесь, я на это никогда не пойду!
— Почему? — упрямо спросил он.
— Да поймите же вы, — словно чужому, говорила она, — все хорошо как есть.
— Кому хорошо? — голос звучал жестоко.
— Вам.
— Мне плохо. Без тебя и без него. Вдвое.
Она всплеснула ладонями.
— Милый, милый вы мой! Поверьте мне, вы себе лжете. Вы не видите, а я хорошо вижу, как вы загнали свое чувство в каменный мешок, замкнули. Вы не ощущаете этого, вам кажется, что вы спокойны, но вы все время слушаете, как оно рвется на свободу, колотит в дверь.
— Нет!
— Да, — настаивала она. — И в этом для меня нет обиды. Вы думаете, я не знала с самого начала? Зна-ала.
Никогда еще он не видел ее такой красивой. И чужой. Лихорадочные, нежные глаза, на губах горькая и теплая улыбка.
— Только не забывайте иногда увидеть его. Ладно?
— Ты страшный человек, — заявил он. — Лишаешь его — отца, меня — радости. Мне никто не нужен. — Он сражался, и голос его был глухим.
— Обман, — сказала женщина.
Он подумал о том, что сам он, и все окружающие, и Майка, все они — нестоящая мелочь по сравнению с этой женщиной. Было в ней что-то выше их, обыкновенных. И Алесь подумал, что она ощущает эту несовместимость самой себя и его, Алеся. У олимпийцев тоже бывали дети от смертных. Никто по этой причине не давал смертным бессмертия: живи, как царь Итаки, под соломенной крышей своего дворца, да паси свиней, да женись на обыкновенной царице такого же соседнего островка.
Она смотрела на него и понимала, о чем он думает.
— Алесь, — повторила он, — это ложь, что ты думаешь.
У него дрожали ноздри.
— Я это потому, что я ниже. Не потому, что ниже других в чем-то. Нет, ниже потому, что других ты любишь. Неужто, ты думаешь, я сделала бы такое, если бы не любила тебя? Я потому и делаю, что люблю.
Он подбросил ее в воздух и с силой поставил на ноги.
— Врешь.
Но он смотрел на ее лицо и верил. Верил все больше и больше.
— Очень. Потому и убегаю.
— А ребенок? — почти умоляюще спросил он. — Его имя?
— Пускай. Он будет честным человеком.
— Но зачем?
В ее глазах были слезы. И глаза сквозь слезы так сияли, как солнце сквозь дождь. Тот дождь, о котором окрестные селяне говорили: «Царевна плачет».
— Получилось бы, что я ничем не пожертвовала, — пояснила она. — Наоборот, приобрела. И малой ценой. Ты не думай о нем. Просто Бог не хочет моей жертвы. Он будет. Это такое счастье. Думала отплатить и вот опять в долгу. И, значит, могу, если понадобится, платить и платить.
— Это все? — спросил он.
— Все. Ты не говори со мной больше. — Она вытерла слезы и улыбнулась. — Это напрасно, милый. Через два дня я еду в Суходол, а оттуда в губернию. Мне предлагали.
— Это окончательно?
— Да. Могилами родителей клянусь.
Этим не разбрасывались, и у Алеся упало сердце.
Он смотрел и смотрел на нее. И жестокие глаза постепенно смягчались.
— Оставайтесь тут, — предложил он.
