— Мы никогда не будем иметь лучшего случая. Мы одни под деревьями, под голубым небом. Воздух душист, птицы молчат, вода очаровательно аккомпанирует своим журчанием, говори.
— Друг мой, это индианка.
— Что? — вскричал Эсперанс. — Что ты говоришь?
— Это индианка… Видишь ли, мне кажется, будто это сон.
— Разве в Париже есть индианки?
— О, любезный друг! Она скрывается, она убежала оттуда.
— Откуда?
— С берегов Ганга.
— Отчего это?
— Наверняка не знаю, но полагаю, оттого что ее хотели принудить сгореть на могиле ее мужа.
— А! Она вдова?
— Кажется.
— Чья?
— Э, ты многого спрашиваешь у меня, я сам этого не знаю. Столько вопросов нельзя делать, когда влюблен.
— Извини меня, я не хотел тебя оскорбить. Итак, это скрывающаяся беглянка?
— Ты хочешь сказать, что это авантюристка, не правда ли?
— Совсем нет.
— Если б ты видел ее перья, бриллианты, жемчуг и индийский костюм!
— Воображаю все это. Но хороша ли она?
— Она немножко желта… но ведь она в этом не виновата; она немножко мала, но и я невысок. У нее черные глаза… О, какие глаза! и птичья лапка с ногтями!.. О чем ты думаешь?
— Я спрашиваю себя, каким образом ты мог встретить индианку на парижских улицах.
— Когда я тебе расскажу, ты придешь в восторг. Только со мной случается подобное счастье.
— И ты влюблен?
— Страстно; тем более, что индианка несвободна и у меня нет случая видеться с нею.
— Однако ты ее видел?
— Да, но случайно.
— Ты ей сказал, что ее любишь?
— О, сразу же.
— Как же она отвечала?
— В том-то и затруднение. Будучи индианкой, ты понимаешь, она по-французски не говорит.
— А ты не знаешь по-индийски. На каком же языке вы объясняетесь?
— Делаешь, что можешь; есть знаки, гримасы, движения; выдумываешь язык, каждый говорит по-своему; это очень мило.
— Это должно быть очаровательно, но не полно. Пантомима не может объяснять политических подробностей, спорных вопросов и фамильных обстоятельств. Как ее зовут?
— О! У нее очаровательное имя: Айюбани.
— Айюбани? Имя действительно восхитительное.
— Так что я хотел, — наивно продолжал Понти, — попросить у тебя домик в предместье. Я не могу бывать у Айюбани, за которой надзирают женщины и какой-то монгольский принц, ревнивый ягуар. Если он увидит меня у нее, он ее убьет.
— Бедная Айюбани! Но если он увидит ее у тебя, разве он не убьет ее точно так же? Объясни-ка мне это.
— Ты спрашиваешь меня о невероятных вещах! — вскричал Понти. — Ведь я тебе говорю, что мы с нею почти не может понимать друг друга; как же ты хочешь, чтобы мы пускались с нею в подобные точности? Я люблю ее — вот и все, и думаю, что она меня также любит. Хочешь, да или нет, помочь моей любви?
— Друг мой, ты не понимаешь моих намерений, — сказал Эсперанс, смеясь при виде раздражения Понти, — я горю желанием служить тебе, но не знаю каким образом. Обязанность друга наблюдать за своим другом; ты мне сейчас это объявил, и я в этом убежден. А если монгольский принц потребует от тебя отчета, что ты сделаешь?
— В твоем доме я сумею защитить себя и защитить Айюбани.
— Возьми же мой дом.
— Ну вот и прекрасно!
— И покажи мне эту индианку. Я никогда не видал индианок.
— Она никогда не снимает своего покрывала.
— Я полагаю, ты заставляешь ее снимать иногда, хоть бы, для того чтобы видеть ее черные глаза.
— Я знаю ее характер; если она узнает, что я показываю ее кому-нибудь, она способна не возвращаться более. Подожди немножко, дай мне ее приручить. После мы тебя представим.
— Как хочешь. Но прости меня, мне пришла пресмешная мысль.
— Скажи.
— Если вы оба используете пантомиму, каким же образом Айюбани могла объяснить тебе такие сложные обстоятельства, как эти: «Я вдова; меня хотели сжечь живую; я не хочу, чтобы кто-нибудь меня видел, а если вы покажете меня кому-нибудь, а оставлю вас навсегда. Впрочем, я отправлюсь, если вы хотите, в другой дом, с условием, чтобы монгольский принц, который ревнует меня, не узнал о моем поступке»? Признаюсь тебе, Понти, что эти объяснения трудно дать не говоря, и я со своей стороны не взялся бы сообщать их, ни понимать. В особенности слова «монгольский принц» никак нельзя передать жестами.
Понти пожал плечами.
— Индийский язык совсем не такой трудный, как думают, — отвечал он, — я понимаю много фраз; я должен даже сказать, что каждый раз, как представится затруднение, Айюбани находит слово, передающее ее мысль. Она очень умна и сочиняет выражения по своим потребностям.
— Это чудо, — прошептал Эсперанс.
— Притом, — перебил Понти, — дело идет совсем не о том; наши затруднения касаются меня, и если я их уничтожу…
— Это правда, друг мой. Ну, используй мой домик в предместье.
— И обещай мне не компрометировать меня какой-нибудь нескромностью. Ты очень нескромен, Эсперанс!
Молодой человек молча улыбнулся.
— Это недостаток, — сказал он, — но я исправлюсь.
— Ты не будешь стараться видеть Айюбани прежде, чем она даст позволение?
— Обещаю. Ты увидишься с нею завтра?
— Может быть… наверняка не знаю.
— Не мучься. Завтра я не буду в Париже.
— А!.. Ты охотишься?
— Да.
— Где?
— Право, не знаю. В Сен-Жермене, Фонтенебло, в Сенарском лесу.
— И уедешь рано?
— Очень рано.
— Когда так, ты дашь мне ключи от домика в предместье.
— Сейчас.
— Отправиться мне сегодня вечером приготовить там все?
— Как хочешь.
Эсперанс свистнул особенным образом. Его собаки тотчас прибежали, прыгая от радости, а за собаками лакей, которого этот сигнал особенно звал.
— Ключи от домика в предместье месье де Понти, — сказал он, — ступай, Понти, за этим человеком, и успеха!
— Ты лучший из друзей, — сказал Понти, обнимая Эсперанса. — Немножко нескромен, но я прощаю тебе.
— Благодарю.
— Увижусь я с тобой сегодня?
— Я уже буду в постели, когда ты воротишься.
— Не ночевать ли мне там?
— Как хочешь. Отныне этот домик твой.
Восхищенный Понти полетел как стрела.
Как только Эсперанс остался один, он думал несколько минут обо всем, что ему сказал Понти. Потом, когда настала ночь, он притворился, будто лег спать, по обыкновению.
В два часа утра он встал. В доме все спали. Он велел оседлать одну из своих лучших лошадей, выбрал хорошую короткую шпагу, взял охотничий карабин, деньги и тихо вышел.
Глава 62
ГРЕМИТ ГРОМ
