глумливо скажет человек власти.
— Нет, — возразит старец. — Вы призвали в помощь дьявола. Он купил для вас власть.
— Победителя не судят, старик!
— Я не сужу вас. Вы не победитель, — скажет неуступчиво старец Константин, и охранники передернут плечами.
Тогда человек власти шикнет на них, и они выйдут из горницы. Старец заговорит:
— У меня была мама. Она была очень добрая. Она любила меня. Она готова была умереть ради меня. Разве мать могла есть слаще меня? Разве победитель будет есть слаще, чем его дети?
Человек власти опять хлопнет дверью, порывисто убегая от старца.
Через несколько лет, глухой осенней ночью, в окно старца кто-то негромко постучит. Вскоре в горнице старца предстанет человек власти, один, без охранников, — от него уже не будет идти чуждого духа власти:
— Теперь я не победитель… Ты был прав, старик.
— Напротив, — обрадованно скажет старец Константин. — Господь повернулся к тебе. Ты стал победителем!
— А он есть, Господь-то? Может, только дьявол?
— Бог есть! — простодушно улыбнется старец.
Однажды в горницу к старцу Константину робко войдет молодой человек, русый и светлоглазый. Подойдя к старцу, который будет сидеть на скамье и кормить с ладони белку, молодой человек Никита упадет перед ним на колени и попросит, чуть не плача:
— Уважаемый старец, молю вас, благословите меня. Хочу быть монахом. Не могу жить в миру, страдать…
Старец погладит Никиту по челу доброй старческой рукой, скажет:
— Старый человек по дороге шагает. Молодой — сквозь кусты шиповника продирается… Любовь горяча. Но любовь, Никита, не вне тебя. А внутри тебя.
— Я хочу, я готов за веру Христову пострадать! Страдать от мира не хочу, надоело!
Старец снова погладит его по челу, попросит подняться с колен, усадит рядом на лавку.
— Видишь, белка, — скажет, — шустрая, орешки грызет, жизни радуется… Зачем же за веру страдать? Вере Христовой радоваться надо. Мир и гармония. Наслаждение и покой. Труд и свобода, — вот что человеку Господом даровано. А страдать? Унынию предаваться… Страдать — Бога-то гневить.
— Все равно, — горячо будет отвечать Никита. — Я решил!
— Когда-то, — станет рассказывать старец, — я полюбил девушку, звать ее Сашей. Я видел ее всего один раз, она меня угостила яблоками… — Старец Константин вздохнет, возьмет в кулак свою бороду. — Я больше не видел ее. Но это не отменило моей любви к ней… А ты, Никита, поди, свою любимую девушку даже целовал?
Никита насторожится.
— Откуда вы знаете, что я из-за девушки?
Старец Константин усмехнется:
— Не мудрено… Что требовать любви от другого? Ты от себя востребуй любви к Господу.
— Дедушка, — встрепенется Никита, — а Он вправду есть?
Старец Константин обнимет Никиту, поцелует его в чело, тихо ответит:
— Он есть! — И улыбнется светлой и ласковой улыбкой, когда-то перенятой у Алексея Ворончихина. — Он есть.
XIV
Георгиевский зал Кремля сиял помпезным убранством. Слепящая белизна вычурных лепнин, глубокие краски расписных потолков, злаченые парадные двери, люстры в миллион хрустальных костяшек, мягкий кошачий уют красных ковров, прячущих звук шагов. Стены, паркеты, колонны, своды зала — свидетели эпох, стражники власти… За деньги нельзя было купить здешнюю власть, которая прежде прихотливо и кровопролитно передавалась по романовому племени, позже — большевистским бонзам, а ныне выборным президентам и преемникам.
Шла эпоха Владимира Владимировича Путина. Звездный час силовиков. Апогей чиновничества. Период примерки намордников для олигархов и оппозиционеров. Пора народного нигилизма. Эра русской деградации и подспудного самосовершенствования. Годы идеологической пустоты и фарисейства. Пёстрое времечко!
Армия, милиция, ФСБ, ФСО, ФМС, Служба исполнения наказаний, таможня, МЧС, прокуратура, Служба судебных приставов, налоговые органы, частные охранные предприятия — сотни тысяч вооруженных людей, всяк на своем уровне и участке поддерживали властную вертикаль, выверенную президентом. Общество, словно стальными скрепами, по меридианам и параллелям, сцепили люди в форме с пистолетами на боку… Установленный порядок был крепок, даже могуществен. Даже оппозицию приходилось подкармливать из Кремля, иначе она просто бы сдохла с голоду, и суть заявленной в стране демократии растворилась бы в воздусях.
Не та собака кусает, которая лает, а та, которая молчит.
Желающим полаять — позволялось полаять в отведенных местах, в наморднике. Укусить собака в наморднике не могла. Лаял в наморднике гениальный шахматист и политический щенок Каспаров, блестел очками и бестолково тряс бородёнкой сквозь намордник Лимонов, что-то пытался тявкнуть через намордник вечный пораженец и позёр Немцов. Все действия крикливой оппозиции были не только впустую, но вызывали иронию у народа. Народ умён. Он не поддерживал тщеславие игрушечной фронды. Народ понимал, что власть в корне отстранилась от народа, а митинговщина только цементирует своей показухой путинский, демократически суверенный устрой. Стильные намордники примерили на свои необритые физиономии олигархи. Почему необритые? Потому что хотелось быть похожими на стильных и модных голливудских джорджей клуни. Журналисты ведущих газет, вещатели телеканалов получили с кремлевских складов намордники всяк по размеру, чтоб не сильно жали. Политический авангард страны — «Россы единые» на своих сборищах выучились разом, хлеще, чем бывало коммунисты, поднимать руки: «Одобрям!»; для них намордник был един на всех…
Но жесткое время правления Владимира Путина совсем не было жестким! Это было время полнейшего разгильдяйства, разврата и беззакония. Воровали повсюду, где только подвертывался шанс. Во всех структурах власти. У Шойгу в министерстве — оборотни в погонах, у министра финансов Кудрина заместитель — обер-жулик, в Счетной палате у Степашина — зажравшиеся аудиторы, совесть которых должна быть чище родниковой воды, а там — навозная жижа коррупции… Покушались на святое — разворовывали Пенсионный фонд и Медсоцстрах. Таможню можно было сажать всю. Подмосковные финансисты убегали с миллиардами бюджетных рублей за границу. Губернаторы имели собственную милицию, чтоб охранять свои кормушки. Префекты Москвы обладали катастрофическими для нормальной психики состояниями. Лужков от криминальных миллиардов столицы и своей супруги терял ориентацию в здравом пространстве… Служители Фемиды, подбадриваемые примерами верховных жрецов, выжимали из своего положения любой барыш.[5]
Народ это видел, об этом знал, это терпел и не терпел. Народ спивался, переставал рожать. Народ ждал своего часа, погружался в частную жизнь, презирая кремлевскую питерскую «команду», негодуя от нового демократического лицемерия.
«Россия будет сильной страной — с современными, хорошо оснащенными и мобильными Вооруженными Силами, с армией, готовой защитить Россию и ее союзников, национальные интересы страны и ее граждан. Все это должно создать достойные условия для жизни людей, позволит России на равных находиться в сообществе самых развитых государств. И такой страной люди смогут не просто гордиться. Они будут приумножать ее богатство, будут помнить и уважать нашу великую историю. В этом — наша с вами стратегическая цель.
Но чтобы этого добиться — необходима
