Выходец с того света заметил нас; он приблизился; мы почтительно отступили, а он отвесил нам низкий поклон. Зрелище было неотразимо комическим, даже для наших несчастных путников; учтивость незнакомца они приветствовали дружным смехом. Тогда он вскочил, как бы последним усилием, и опустился наземь, став в темноте почти невидимым. Среди путников вновь наступило испуганное молчание; наиболее смелые все же решились к нему подойти.
Подняв умиравшего с земли, они нашли трагическую разгадку нелепой сцены. То был танцор из оперного театра, принадлежавший к труппе, которая покинула Вильнёв-ле-Гиар. Он заболел и был брошен своими товарищами. В бреду он вообразил себя на сцене; даже умирая, бедняга обрадовался последним аплодисментам, которыми могли наградить грацию и легкость его танца.
В течение нескольких дней нам являлось привидение, прозванное нами Черным Призраком. Мы встречали его только под вечер; его конь, черный как ночь, траурная одежда и шляпа с черными перьями представляли собой величавое и устрашающее зрелище. Лицо, как утверждал кто-то, кто его разглядел, было мертвенно-бледным. Человек, который это рассказывал, отстал от остальных; внезапно, на повороте дороги, увидев приближавшегося Черного Призрака, он в страхе спрятался; конь со всадником медленно прошествовали мимо, и в свете луны бедолага увидел смертельную бледность призрачного лица.
Иногда, глубокой ночью, сидя у постели больного, мы слышали конский топот по улицам города. То был Черный Призрак, и появление его означало смерть.
Людям он казался гигантом; от него веяло ледяным холодом; заслышав его, начинали дрожать животные; а умиравшие знали, что настал их последний час. Говорили, будто это сама Смерть, явившаяся в зримом облике на покоренную ею землю, чтобы расправиться с нашей редевшей толпой - единственными, кто дерзнул восстать против нее. Однажды в полдень мы увидели впереди себя что-то темное посреди дороги. Приблизившись, мы увидели, что Черный Призрак упал со своего коня и корчится в судорогах. Он прожил 438 Последний человек лишь несколько часов, и последние его слова раскрыли причину избранного им таинственного поведения. Это был знатный француз, оставшийся единственным живым человеком во всей своей округе. Многие месяцы он ездил из города в город, страдая от одиночества и разыскивая кого-нибудь, с кем мог бы его разделить. Когда он увидел нас, страх перед заразой оказался сильнее жажды общения с людьми. Он не решался присоединиться к нам, но не хотел и терять из виду единственных, кроме него, живых людей во всей обширной и плодородной Франции; несчастный сопровождал нас в описанном мною пугающем виде, пока чума не ввела его в более многочисленное сообщество - Мертвого Человечества.
Было бы неплохо, если бы подобные ложные страхи отвлекали наши мысли от более осязаемых несчастий. Но тех было столько и они были так ужасны, что заполняли каждую минуту нашей жизни. Нам приходилось останавливаться, иной раз на несколько дней, пока то один, то другой, ставшие прахом, не упокоятся в холодном лоне земли, которая была когда-то нашей живой матерью. Так длилось все жаркое лето, и только первого августа эмигранты - читатель, их оставалось всего восемьдесят! - достигли Дижона.
Этого мы ждали с нетерпением, ибо теперь самая тяжелая часть пути была позади и Швейцария уже приближалась. Но могли ли мы радоваться тому, чего достигли с таким жалким результатом? Неужели эти несчастные, изможденные существа, эта унылая процессия были единственным, что уцелело от человеческого рода, который некогда мощным потоком распространился по всей земле и владел ею? Поток этот, излившись чистым и свободным с горы Арарат, из малого ручейка стал могучей, неиссякаемой рекой бесчисленных поколений331. Та же река, но разделившаяся на рукава, устремилась к всепоглощающему океану, чьих туманных берегов мы достигли. Выбравшись из первозданной пустоты на свет, человек был вначале лишь игрушкой природы, но человеческая мысль породила мощь и знания; наделенный ими, человеческий род приобрел достоинство и власть. Теперь он не был всего лишь садовником на земле или пастухом ее стад; "он приобрел величие: у него появились родословная и славные предки, своя портретная галерея, свои монументальные надписи, свои архивы, свои титулы"*.
Все это теперь миновало; океан смерти поглотил людскую реку, и источник ее пересох. Сперва мы простились с вещами, существовавшими многие тысячелетия и потому казавшимися вечными: с правительством, законом, торговлей, домашней жизнью, которые с незапамятных времен формировали наши сердца и наши способности. Потом простились с патриотизмом, искусствами, славой и понятием родины. Мы утратили всякую надежду вновь обрести это; утратили всё, кроме слабой надежды сохранить среди общего * "Размышления о революции во Франции" Бёрка.
Том III. Глава седьмая
439
разрушения собственную жизнь. Ради того, чтобы ее сохранить, мы покинули Англию. Впрочем, уже не Англию; ибо без ее детей на какое название мог претендовать этот бесплодный остров? Мы упорно цеплялись за все правила и порядок, какие могли спасти нас, веря, что, если удастся сохранить нашу маленькую колонию, этого будет достаточно, чтобы когда-нибудь возродилось человечество.
Но игра проиграна! Всем нам суждено умереть, не оставив никого, кто унаследовал бы землю. Погибнем мы все! Погибнет человеческий род, погибнут удивительный механизм его органов чувств, благородные пропорции его божественного тела и то, что венчает все это, - его ум. Сохранит ли Земля свое место среди планет; продолжит ли она с прежней правильностью обращаться вокруг Солнца; будут ли, как и раньше, сменять друг друга времена года, а деревья на безлюдной земле одеваться листвою и цветы испускать свой аромат? Останутся ли горы, будут ли по-прежнему стекать с них потоки, устремляясь в морскую пучину? Будут ли приливы сменяться отливами? Будут ли овевать землю ветры? Будут ли пастись на ней животные, летать птицы, плавать рыбы, когда человек, владыка, хозяин, зритель и летописец всего этого, исчезнет, словно никогда и не жил? О, какая насмешка! Нет, конечно, это не смерть и человечество не вымерло, а перешло в некие иные формы, невидимые нам.
Смерть - всего лишь высокие врата и широкая дорога, ведущая к жизни.
Поспешим же пройти ее, уйдем из жизни, худшей, чем смерть. Умрем, чтобы жить!
Мы всеми силами стремились достичь Дижона, наметив его как некий важный этап на нашем пути. Но мы прибыли туда, ощущая апатию, худшую, чем злая пытка. Ибо медленно, но неотвратимо мы пришли к убеждению, что никакими усилиями не сохраним никого в живых. Мы выпустили из рук руль, который так долго держали, и наш хрупкий челн, никем не управляемый, казалось, стремился в темную пучину. Приступы горя, потоки слез, бесполезные жалобы, лившаяся через край нежность и страстная привязанность к тем немногим и бесценным, кто с нами оставался, сменились усталостью и безразличием.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
