самолет при данном запасе топлива, с учетом влияния ветра, может либо возвратиться на аэродром вылета, либо на запасный аэродром.
Но юношеское впечатление было очень сильным, и даже скучноватое, записанное под диктовку определение не снизило торжественного звучания этих, пусть и лишенных прежней тайны, но удивительных слов: точка возврата. Не только в воздухе, как это положено было по инструкции, но и на земле помнил их Анисимов, принимая важные для жизни решения.
Точка возврата – последнее раздумье перед решительным шагом.
Шагнув через точку возврата, ты, как легендарный Кир, сжигаешь свои корабли, переходишь, как Цезарь, свой Рубикон.
Отныне возвратиться обратно тебе так же невозможно, как повернуть вспять время – путь лежит только вперед. Забудь о том, что осталось за тобой, не оглядывайся назад, там никто и ничем тебе не поможет!
За полчаса до точки возврата Анисимов в последний раз осмыслил ситуацию.
В момент вылета с Диксона все кругом принимали – и Хатанга, и Косистый, и мыс Челюскин, и Тикси, а прошел какой-то час – и Таймыр закрылся. На всем огромном Таймыре размером с большое государство самолету сесть было некуда – замело. И Анисимову дали выбор: либо возвращаться на Диксон, либо брать курс на Северную Землю, где в аэропорту острова Средний видимость – миллион на миллион.
И Анисимов выбрал Средний – к радости экипажа, не хотевшего возвращаться в переполненную гостиницу.
Пролетел точку возврата – простись с прошлым, назад пути нет.
* * *
В грузовом отсеке было накурено и тепло.
Правую сторону отсека занимал большой желтый бак с горючим. Слева, в углу, находилась двухконфорная газовая плитка с баллоном, возле нее стоял столик, а вдоль всего борта протянулась жесткая металлическая скамья, на которой сидели, лежали люди. Несколько человек приютились в проходе – на вещевых мешках, чемоданах.
Белухин думал о том, какой найдет станцию после трехмесячного отсутствия. Хозяйство он оставил двум молодым механикам, своим ученикам, парни старательные, но молодо-зелено, как бы не запороли дизеля и не искалечили за лето вездеход. Работа по приезде предстоит большая: к Новому году Белухин надумал перестроить баню, чтоб была, о чем все мечтают, с парной, и в кают-компании сложить настоящий камин – для уюта. Да и дизельная порядком поизносилась, пора как следует зацементировать фундамент и вынести емкость для солярки на крышу.
Анна Григорьевна Белухина, свернувшись на скамье и положив голову мужу на колени, лежала, прикрыв глаза, и очень жалела дочку, которая вышла замуж по любви, не спросившись родителей, а теперь от этой любви осталось брюхо на восьмом месяце и страдание в глазах. Хорошо еще, если в роддом придет, гуляка. Конечно, лучше всего было бы забрать его с собой на станцию, голова у парня дурная, а руки золотые, здесь бы вся дурь у него вымерзла и вернулся бы шелковым. Сразу забрать не вышло, но обещался приехать по вызову. Только приедет ли, не отговорят ли дружки?
У ног Белухиных растянулся Шельмец. Наверное, он тоже о чем-то думал, потому что был старым и мудрым псом, невзгод на его долю досталось куда больше, чем радостей, а именно невзгоды побуждают размышлять. Его теребил Гриша Невский, и пес тихо урчал. Гриша вообще любил собак, а к этой относился с любовью и состраданием, так как она была слепая – открытие, потрясшее Гришу три дня назад.
На мешке сидел Зозуля и улыбался самому себе. За последние несколько часов на его долю выпали две большие удачи. Перед самым отлетом диспетчер аэропорта, с которым Зозуля переписывался и обменивался марками много лет, отдал ему за полную спартакиаду и авиапочту жемчужину своей коллекции – Леваневского с надпечаткой. За этой маркой Зозуля охотился со студенческих лет, всего лишь два раза видел ее наяву и сто раз в сладостных снах филателиста, а сейчас вот она, лежит в кляссере, бесценная, желанная! И Зозуля испытывал непередаваемое счастье обладания, какое разве что влюбленный испытывает, достигая предмета своих мечтаний, – чувство, впрочем, незнакомое Зозуле, старому и безнадежному холостяку. Ну и вторая большая удача, что самолет прямиком летит на Северную Землю, до которой Зозуля уже не чаял и добраться.
– Что, доволен? – спросил Белухин. – Весь светишься.
– Еще бы, с надпечаткой! – радостно ответил Зозуля, но тут же спохватился, что Белухин и не подозревает о неслыханном везении с маркой. – Целую неделю не мог попасть на Средний, и вдруг такая удача!
– Эгоист ты, Михал Иваныч, – добродушно упрекнул Белухин. – Твоя удача – наша неудача, а нас вон сколько.
– Но мне, Николай Георгиевич, очень важно попасть на Северную Землю, – с извинением в голосе сказал Зозуля, – осенью там медведями никто всерьез не занимался.
– А Урванцев с Журавлевым? – удивился Гриша. – Я сам читал книгу Урванцева, он пишет…
– Я преклоняюсь перед Урванцевым! – Зозуля торжественно выпрямился. – Но, друзья, будьте справедливы, он и его товарищи интересовались медведем… гм, как бы точнее выразиться…
– Они его кушали, – подсказал Белухин.
– Вот именно! – похвалил Зозуля. – Наша же цель совершенно противоположна: сохранить белого медведя, не дать ему исчезнуть.
– Полезное дело, – согласился Белухин.
– Михаил Иванович, – умоляюще попросил Гриша, – возьмите меня с собой!
– Обязательно, – пообещал Зозуля. – Вот кончишь школу…
– Так она какая-то нескончаемая, – пожаловался Гриша. – Чем больше тянешь лямку, тем больше остается.
– В двенадцать лет я тоже ужасно спешил, – припомнил Зозуля. – Мне казалось, я не успею совершить всего того, что задумал. А задумано было немало: найти Атлантиду и Землю Санникова, расшифровать письмена майя и – это в первую очередь – изобрести машину, на которой можно отправиться в прошлое и предупредить Констанцию Бонасье, что миледи дает ей отравленное вино. А теперь мне пятьдесят, и я никуда не спешу. Разве что, – исправился он, – на Северную Землю, потому что мне осталось всего лишь три недели отпуска.
– Самое место для отпуска, – одобрительно сказал Белухин, – южный берег Северной Земли. Курорт! Правда, Гришутка?
– Вы все шутите, – проворчал Гриша, – а мне надоело. В школе учителя, дома учительница, деться человеку некуда.
К разговору с улыбкой прислушивалась Невская. Еще совсем недавно, взяв брата за ручонку, она вела его в школу, маленького, беззащитного… Нет, для нее он все равно останется маленьким: шестнадцать лет разницы… Только купать себя больше не позволяет и сердито отворачивается, когда, забывшись, она натягивает при нем чулки – проросло зернышко, вытянулся колосок к небу, уже чуть ли не с сестру ростом. Каково ему с его уходом в себя и недетской задумчивостью будет в незнакомом классе? А ей в тиксинской школе? Ну, за себя-то она постоит, только бы не
