на песке положу… Вы выберете, возьмете, а я оставшееся на обратном пути заберу.
Ну да, так купцы и поступали. Иногда. Когда и купец, и покупатели промеж собой незнакомы, и вокруг – один лес да река. Как сейчас вот…
Разложив на песке обещанные подарки, купец помахал рукой, улыбнулся и скрылся в зарослях – видать, пошел-таки к роднику…
Выдержав небольшую паузу, подружки снова переглянулись и дружно бросились за подарками. И напрочь забыли про осторожность, про все предупреждения насчет чужаков!
Да какая тут осторожность, коли такие подарки?
– Ой, девки! Браслетики!
– Ой, ленты! Красивые какие, ух!
– Смотрите, смотрите – зеркальце!
Откуда вдруг взялись все эти грубые и злые люди, девушки так и не поняли. Только что никого не было, и вот – на тебе!
Внезапно выскочившие из прибрежных зарослей дюжие мужики и парни – что-то около полудюжины – действовали быстро и жестко. Швырнув девушек наземь, набросились, скрутили, связали руки, не забыв заткнуть кляпами рты. Потащили куда-то…
Зденька с Граниславой попытались было вырваться – и тут же получили хороших тумаков! Больно. Да уж, злодеи особо не церемонились.
Чуть ниже по реке, под ивами, скрывалась небольшая ладья… У ладьи, на отмели, стоял… тот самый крючконосый незнакомец! Купец… Да какой же он, к черту, купец? Тать! Разбойник.
Зденя про себя ахнула – так вот оно что! Вот оно как оказалось. Скромник… Подарочки… Ну они и дуры!
Похищенных девчонок бросили на дно ладьи, накрыли грубой тканью.
– Весла на воду! – скомандовал лжекупец. – Возвращаемся. Живо!
– Господин… – кто-то, похоже, кормщик, все же осмелился спросить: – А мы что же, в Костово не заглянем?
– Нет! – резко отозвался фальшивый заморский гость…
Хотя не такой уж и фальшивый. И все же – купец, известный в Приграничье многим влиятельным людям. Людокрад и работорговец Флегонтий Рыло. Чем не почтенный негоциант?
– Так мы что же, сразу домой? – не унимался кормщик. – Эх, Флегонт… а не мало?
– А ты сам посчитай, Худята… – работорговец примостился на корме. – Четыре молодые девки! Крепкие и красивые. Быстро – на хапок – и без всякого риска. Ну, почти… Скажи-ка, сколько дадут за каждую?
– В Полоцке?
– Ну, а где? Или ты собираешься сам везти их в Кафу?
– Ну-у… – подсчитывая в уме, кормщик зачмокал губами. – Юная девица «добра» – десяток золотых монет… или две паволоки-шелка, как раз на плащ. «Середовки» идут по восемь златников. Да ты сам все знаешь, Флегонт!
– Эти – не «середовки», – покачал головой торговец людьми. – Эти, сам видишь, «добры». Значит – по десятке. Всего – сорок. Не сорок тухлых гусиных яиц, мой дорогой друг, а сорок полновесных золотых монет, так-то! И как быстро мы и взяли!
– Так и в Ромашкове бы…
– Не забывай – там боярская дружина!
– Ну, тогда – в Костове.
– А там – уговор!
– Что еще за уговор?
– Много будешь знать, друг мой, скоро состаришься! – жестко рассмеялся Флегонтий. – Ибо сказано в Писании: многия знания – многия печали. Вот так!
Глава 4
– И что, долго это терпеть прикажете? Уж я-то терпеть не стану! Мх-х! – местный олигарх, боярин Гюрята Степанович Собакин, смачно выругался и хотел было сплюнуть, но постеснялся Довмонта, пожалуй, единственного, кого он тут уважал. Ну, не на пол же плевать?
Совет Господина Пскова собрался в специально выстроенных палатах с длинными лавками и столом для председательствующего – посадника, кою должность ныне занимал Михайла Акинфеевич Рожнов. Не то чтоб новгородский выкормыш, как прошлый посадник, Егор Иванович Сырков, одначе человек, к вольностям псковским относящийся скептически. Ну, хоть не открытый враг их, хоть такой… Сырков-то был – так и вообще! А этот… этот умный, а с умным всегда договориться можно.
Князь Довмонт-Тимофей благоволил к умникам и терпеть не мог дураков, даже и верных. Рано или поздно, а верный дурак таких дел натворит, что после и не разберешься, как говорят – с такими друзьями никаких врагов не надо! Умный же – даже враг – это уже наполовину друг, поскольку с умным врагом всегда к какому-то компромиссу прийти можно. С рыцарями же – пришли, договорились! Правда, и в Ордене дураков хватало – фанатиков… Как и везде.
Нынче, впрочем, вече не созывали – решали текущие городские дела, а потому собрались малым составом, советом – «пятьдесят золотых поясов». Знатнейшие из знатных, лучшие из лучших, самые из самых. Про себя Игорь, он же Довмонт, давно обозвал их как Совет Федерации: такие же ушлые, палец в рот не клади! В большинстве своем умные – да, но и дураки тоже имелись, как же без них-то?
А вот боярин Собакин – по виду дурак дураком, павлин чванливый… на самом же деле о-очень даже не глуп, просто свою выгоду во главу угла ставит. Что ж – своя рубашка завсегда ближе к телу, не один он так живет – большинство. Просто это учитывать надо.
Явившись на совет, Собакин сразу начал возмущенно орать и ругаться – была у него такая привычка, да.
– Так я и говорю-у! Что учинили, сволочуги поганые! Костово – деревню мою – сожгли! Девок покрали! Хорошо, воевода у меня рядом с дружиной – в Ромашкове. Без него бы дак еще больше пожгли, всех бы в полон забрали! Ух-х, отомщу! Не погляжу на перемирие! А то поглядите-ка! Новгород, Господин Великий… чтоб ему пусто было! Мир с орденскими немцами заключил… Так что теперь, можно границы не охранять? Ух, я им… Немедленно! И пущай потом квохчут новгородцы…
– Погоди, Гюрята Степаныч, утихомирься, – замахал руками председательствующий на совете господ посадник, Михайла Акинфеевич. – Чего так орешь? Понимаю, ущерб тебе причинили… Так ты с чего взял, что рыцари? Чем докажешь-то?
– А всем! – Собакин был упертый! – Всем, Михайла Акинфеевич, докажу! Вот и воевода мой – вражины, говорит, ушлые попались! Так их и не догнали.
– Гюрята Степаныч! – тут уж вступил в прения и Довмонт, любопытно стало. – Михайла Акинфеевич правильно говорит – нужны доказательства! Какие претензии мы Ордену выставим? На основании чего? Да ты и сам, Гюрята Степаныч, все понимаешь прекрасно… У тебя кто воевода-то? Дормидонт Иович?
– Ну, так да, он, – раздраженно отозвался боярин. – От тебя, княже, обратно ко мне попросился – чего б и не взять? Я ж его знаю! Пусть невеликого ума, зато верен! И предан мне, яко пес.
Довмонт покивал:
– Ну, тебе видней. С этим спорить не буду.
Княжескую службу Дормидонт-воевода откровенно не потянул: ни во что толком не вникал, новому не учился, глоткой брал да положеньем – от того и никакого авторитета у городской стражи не заимел. Не сложилось. И, как считал воевода, не по его вине, а завистники да недруги виноваты! Он-то уж это точно знал.
Ну, что сказать… Коли дурак себя умным считает, так это хуже некуда… Так что расстался с ним князь без
