Саманта Тревор открыла глаза, проснувшись от холода. Ага, Алекс, этот ублюдочный муженек, стянул с нее одеяло. Левая рука и колени прямо закоченели Женщина подтянула одеяло, пряча под него замерзшие части тела, и принялась растирать левую руку. Теперь она уже не заснет. Было, наверное, около пяти, а Саманта, стоило ей проснуться в такое время (не важно, по какой причине), потом битых два часа не могла снова заснуть. Когда рука отошла, Саманта немного успокоилась. Но тут ей вспомнился вчерашний вечер, и лицо ее вспыхнуло от гнева. Да, теперь-то она уж точно не сможет заснуть! Женщина попыталась лежать просто так, расслабившись и ни о чем не думая, но клокотавшая внутри злость не давала покоя. Саманта вытянула из-под одеяла ноги и села, касаясь ими пола. Потом, повернув голову, посмотрела через плечо на спящего мужа. Алекс лежал с открытым ртом и негромко похрапывал. Лицо женщины исказила гримаса отвращения; зеленые глаза зло сверкнули. Храп вдруг прекратился, Алекс застонал, потом громко зачмокал, словно собака, пытающаяся выплюнуть попавшие в пасть волосы.
— Паршивый ублюдок, — прошипела женщина, но ее муж, конечно, не слышал этих слов, обращенных к нему. Снова раздался храп. — Ублюдок, — повторила Саманта, зло сощурившись и кривя рот.
Саманта и Алекс уже долгое время практически не разговаривали, старательно делая вид, что не замечают друг друга. Но Алекс относился к этой «войне нервов» гораздо хладнокровнее. Он не позволял себе срываться, кричать и заниматься выяснением, «кто есть кто в этом доме»; казалось, его вообще не интересует повседневная жизнь жены и детей. Алекс всегда был замкнутым человеком, и эта замкнутость усиливалась год от года, подобно тому как с каждой минутой темнеет небо после захода солнца. Если он и снисходил когда-нибудь до общения с кем-нибудь из членов своей семьи, то смотрел на него при этом холодными глазами, в которых отсутствовал малейший интерес к его делам и к нему самому. Это был снисходительно-вежливый взгляд человека, с которым на станции метро какой-то странный незнакомец вдруг заговорил о погоде, вот-де какая она плохая. Ему не интересен ни сам этот чудак, ни его жалобы, но из вежливости он делает вид, будто слушает, хотя на самом деле думает о своем. Так и Алекс Тревор, кто бы из членов семьи к нему ни обратился, смотрел как будто сквозь него. Но обращались к нему крайне редко, когда видели, что он в относительно хорошем расположении духа, потому что в противном случае для него никого вокруг не существовало, словно он был не дома, а один в пустыне. Душа, внутренний мир этого человека были закрыты для его близких. Что касается соседей, тех, кто работал с ним вместе, и просто знакомых, то они считали его человеком скромным и обходительным, хотя и немногословным. Но человек не может носить на лице маску круглые сутки — так и Алекс сбрасывал свою учтивость, ступая на порог своего дома.
Алекс редко поднимал руку на детей, тем более на жену, было такое впечатление, что он не делает этого только потому, что этот малоэффективный (и опасный) метод потребовал бы от него слишком много энергии. Алекс предпочитал никого не замечать, лишь изредка можно было услышать, как он, удаляясь из комнаты, что-то бубнит себе под нос, явно кроя кого-то, не угодившего ему, одному ему слышными ругательствами. И никто не мог знать, ЧТО думал мистер Тревор. Пожалуй, стань мысли видимыми наподобие облака, окружающего человека, домочадцам пришлось бы изо всех сил напрягать зрение, чтобы рассмотреть Алекса средь вьющихся, точно рой диких пчел, клубов черного тумана, окутывающего его с ног до головы. Возможно, если бы Алекс позволял себе хоть изредка выплескивать свое зачастую беспричинное недовольство в виде шлепков, подзатыльников или угроз вслух, его скрытность не внушала бы такого страха. Но Тревор предпочитал проклинать всех и вся про себя, в своем мире, куда чужакам вход был заказан. Это вошло в привычку, но однажды вечером эту плотину прорвало.
Он уже забыл, когда в последний раз они с Самантой занимались любовью, хотя и это тоже было для него в порядке вещей. Ни он, ни его жена на протяжении последних шести (а может, и восьми) месяцев ни разу даже не заикались об этом. Они, попросту говоря, шли по жизни параллельными путями едва ли не с самого рождения Анны, и каждый ложился в общую постель с таким чувством, словно в спальне он один и больше никого нет. Не было и намека на вопросы типа: что у тебя на работе, сделал ли Рори уроки, спит ли Анна, не можешь ли ты, пожалуйста, подать вот это и так далее. Саманта находилась одна в спальне, и рядом с ней не было мужчины. Алекс находился (в параллельном мире) один в спальне, и рядом с ним не было женщины. И лишь изредка, когда к ним приходили родственники или знакомые, два мира словно наслаивались один на другой и муж с женой начинали замечать друг друга.
Справедливости ради нужно сказать, что Саманта вкладывала в создание иллюзии счастливой семьи и крепкого супружества больше слов, жестов, поступков, нежели Алекс. Мистер Тревор, оказавшись, так сказать, на людях, тоже разительно менялся, но при этом оставался, как всегда, молчаливым. Одаривая собеседников открытой улыбкой, Алекс ловил себя на мысли, что в эти минуты ему противно смотреть на жену, как никогда. В отсутствие посторонних жена не мельтешила перед его глазами, как при гостях, когда ему приходилось мириться с тем, что Саманта рядом, что она говорит без умолку, заливаясь то и дело своим противным визгливым смехом, и время от времени обращается к нему с раздражающей его приговоркой: «Правда, милый?» А мириться с этим мистеру Тревору никак не хотелось. Конечно, можно было бы послать все условности к чертям, но они жили в маленьком городке, и Алекс не мог позволить себе роскошь стать пугалом для всего Оруэлла. От одной только мысли, что про него будут шептаться в каждом втором доме этой деревни, тыкать вслед пальцем, сдерживать (неумело) при встрече с ним саркастические ухмылки, у него начинала болеть голова. Не следовало сбрасывать со счетов и то, что в этом случае хлопот добавит и семья, особенно Саманта. У нее прибавится поводов для бесконечных придирок и скандалов. Тогда уж вообще не продохнешь. «Странно, — думал Алекс, — но для знакомых мы чуть ли не образцовая семья, и потеря этой репутации в чужих глазах, можно не сомневаться, превратит Саманту из обычной дикой кошки в сущую ведьму». Глядя на ее улыбающееся лицо, вполуха слушая непрекращающийся поток лжи, притворяясь прилежным мужем и заботливым отцом, вежливо улыбаясь гостям, Алекс между тем прислушивался к своему внутреннему голосу, который в такие моменты звучал неумолчно:
«А что, если бы ты никогда не встретил ее, Алекс? А?..
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
