позже нашего суда; Ленчевский подсказывал Сайксу, что Флегон маневрирует, чтобы мой более лёгкий суд пришёлся ему первым; подсказывал поводы для оттяжки, но Сайкс пренебрёг. На назначенный суд каждый раз Ленчевский приводит своих доброхотов-свидетелей, и вот опять зря: Флегон, тряся гранками своей английской книги, добился новой отсрочки – «по крайней мере до ноября». (А нервы?) Безплодно возражал Ленчевский, что уже прошло 5 лет разбирательства, что всё равно речь идёт о
русском варианте книги, а не об английском, наконец уже сколько раз пренебрегали папками его собственных переводов – почему же надо ждать перевода Флегона? – Нет,
мастер велел ждать.
Но ещё и в ноябре 1986 их суд был бы раньше нашего февральского 1987, однако Ленчевский угадал верно: пока Сайкс дремал, Флегон перенёс суд с Ленчевским позадь нашего, на июнь 1987, и тем временем выиграл суд против меня. А их пятидневный суд – Ленчевский выиграл-таки!
Поддельное английское издание флегонской книги уже было готово, вот, представлено, но это Флегону не помогло. Судья Филлипс прочёл книгу, как заявил, от корки до корки. (Есть же в Англии и такие добросовестные судьи!) Значительная часть похабного русского текста не вошла туда, но Ленчевский представил переводы важных опущенных Флегоном мест – и Флегон не мог опровергнуть. То же и с иллюстрациями. Отклонил судья и тот пересмотренный, добавочный иск Флегона. Привёл Ленчевский на суд 22 свидетеля! – ведь многие и не в Лондоне, не поленились приехать, да уже не первый раз, – Майкл Николсон, Гарри Виллетс, Мартин Дьюхерст, Дмитрий Поспеловский, Александр Ливен, Екатерина Андреева, Геннадий Покрасс, и опять же Леонид Финкельштейн, – какие ж ещё запасы душевности у людей в этом затрёпанном, закруженном мире!
Заключение судьи (присяжных, к счастью, не было): да, книга Флегона есть клевета на Солженицына, она порочит и честность его как писателя, и его литературное умение, и его личную нравственность. Книга есть гамма от вульгарной брани до безобразия. Техникой коллажа вставляет лицо Солженицына в оскорбительные и непристойные позиции. «В общем, я затрудняюсь представить себе более обширные и оскорбительные нападки на человеческий характер и поведение. Серия грубых клевет». Кроме того, книга атакует в общем виде характер русского народа в целом. Не приводит никаких доказательств для подтверждения своих оскорбительных обвинений. Флегон приписывает Солженицыну слова его персонажей («расстрелял бы малолеток») или полностью искажает их смысл (что: «готовился пожертвовать жизнью сыновей, чтобы только увидеть свою книгу на магазинных прилавках»). Судья находит неудовлетворительными также и объяснения Флегона, почему он заляпал свою книгу непристойностями (якобы: «впервые напечатать эротические сочинения великих русских писателей, что имеет интерес для изучающих русскую литературу»), – нет, причина была: через непристойности привлечь чёрный книжный рынок. Судья признаёт определение Ленчевского «псевдолитературное уродство» – как «честный комментарий для этой противнейшей на вкус книги».
Вот – и таким способен быть английский суд. Всякий он бывает.
______________
О Скэммеле в первый раз я услышал ещё в Москве от Копелева, потом от Вероники Штейн: что вот ещё один настойчиво хочет писать мою биографию. Далась она им, хватало с меня Файфера-Бурга, я только отмахнулся.
А тем временем на Западе Бетта ли нашла Скэммела, или, верней, он сам тянулся через Хееба, – но к моей высылке он был уже их доверенным лицом: это ему поручили проверять и исправлять американский перевод 1-го тома «Архипелага» Томаса Уитни. (Переводческая репутация Скэммела высилась на том, что он перевёл на английский «Дар» Набокова.) Однако узнал я ещё в Москве из письма Бетты (от 5.1.74): «Майкл Скэммел много болтает». И в начале же января 1974 сам слышу по Би-би-си его интервью об «Архипелаге». (Так назвался сам: откуда бы знало Би-би-си, что он в «нашей команде»?) Вопрос ему: что́ в книге сильнее впечатляет – факты или авторский голос? Скэммел: факты. Вопрос: много новых фактов? Ответ: нет, новых фактов нет, это, в общем, известно, но много новых конкретных деталей.
И – что ж он понял в «Архипелаге»? в его душевной динамике? Сидел подробно над переводом – а не разглядел. Вот на этом уровне понимания Скэммел и остался навсегда. И мне бы сделать вывод. Да в моей метучей жизни – это стирается, забывается.
В конце того января, ещё до высылки, Бетта успела мне ответить в Москву: «Да, он меня тоже многим огорчил. Это западная черта – всё стараться использовать и на свою репутацию. На Западе для интеллектуала, особенно пишущего, главное: чем-то стать, прослыть, иметь репутацию. И приобретают славу в большой мере не знающие, а кричащие. Но: мало того, что Скэммел хороший переводчик, он, на этом настаиваю, – и неплохой парень… Короче: не будьте столь требовательны и нетерпимы. Несомненно, на Западе есть и другие люди, но кто сидит молчаливо и скромно – как найти, когда мы сами вынуждены работать тайно?»[415]
И действительно, нельзя же быть таким требовательным к случайным и доброжелательным помощникам?
______________
По поручению Хееба Скэммел руководил переводом «Письма вождям» на английский (не сам переводил), потом устраивал (через промежуточного литературного агента) печатанье в «Санди таймс» и в «Нью-Йорк таймс» – но в Штатах оно не состоялось. В первом же письме ко мне на Западе – подробно объяснял неудачу, и с таким переливающим, затопляющим дружелюбием. А «для дальнейшей работы над “ГУЛАГом” – имею ли я Ваше доверие или нет?»[416] И отчего бы – нет? И по первой же моей просьбе Скэммел нашёл жадно желанного переводчика «Крохоток»: Гарри Виллетса в Оксфорде (того, кто, по Хеебу, уехал в Австралию и провалился). И настойчиво предлагал приехать ко мне в Цюрих. – С осени 74-го года взялся Скэммел и руководить переводами на английский статей сборника «Из-под глыб», чему я тогда придавал первейшее значение. Тут ожидалось вот-вот появление мемуаров Решетовской уже на английском – Скэммел накликнулся писать рецензии на искажения в них.
Так доброжелателен, и так просит о встрече, – пусть приедет?
И в сентябре он приехал к нам в Цюрих. Молодой твёрдый англосакс. В разговоре, в общении не проявил яркости (обменялись мы с Алей), но зато кажется несомненно порядочным – и какая к нам готовность, и какая расположенность! И всем тем – естественно утверждалось его право и писать биографию? теперь уж никак не отказать. (Через десять лет сам призна́ется, напечатает в «Таймс»: «Я был чрезвычайно доволен своей хитростью»[417].)
Вскоре, для его переговоров о биографии с издательством: «Умоляю Вас написать хоть самую коротенькую записку как можно скорей. Это может быть Ваше согласие пока в принципе – или условно. Или, если хотите, я напишу Вам резюме своих взглядов на проект биографии, как я подхожу к тематике и как предвижу наше сотрудничество… важно узнать Ваше мнение о проекте, и могу ли я приступить
