Читаем без скачивания Эмансипированные женщины - Болеслав Прус

Мадзя поняла, что придется уступить. Но ее не покидала надежда, что, может быть, брат не так тяжело болен.

- Вот увидишь, - сказала она, - выздоровеешь, сам в этом убедишься.

- Смешная ты! - ответил брат. - Думаешь, я этого не допускаю? Наука говорит мне, что у меня поражены не только легкие, но и горло и даже кишечник. Но во мне еще теплится надежда, что я могу ошибаться, что есть хоть тысячная доля вероятия в том, что я не только поправлюсь, но и смогу работать...

- Ах, если бы ты всегда так говорил! - воскликнула Мадзя, бросаясь ему на шею. - Но ты меня вызовешь сразу же после приезда в Меран?

- Сразу же после консультации с Таппейнером.

- И я всегда-всегда буду с тобой?

- До гроба, - ответил Здислав, целуя ее в лоб. - А если убежишь, я брошусь за тобой в погоню. Я вижу, ты одна только можешь ухаживать за мной, но, пожалуйста... не упрямься!

- Ну, хорошо, поезжай в Меран! - решительно сказала Мадзя.

- Погоди, потерпи немного! Дай же мне отдохнуть несколько дней.

Они оба рассмеялись.

- Ах ты, ипохондрик, - пожурила Мадзя брата.

- Может быть, это действительно ипохондрия.

- Знаешь, если ты в самом деле так богат, возьми извозчика и покатаемся часок-другой на свежем воздухе...

- Ну какой у вас тут воздух! - отмахнулся он. - Вот в горах я подышу воздухом, а здесь лучше уж подождать этого... чудака. Первый раз в жизни вижу математика, который с таким спокойствием утверждает, что верит в бессмертие души.

- Он действительно верит, и, надо думать, у него есть доказательства.

- Счастливец! - вздохнул Здислав.

В полдень в гостиницу явился Дембицкий в праздничном наряде. На нем был коричневый сюртук, который жал в плечах, белый пикейный жилет, который топорщился спереди, и светло-серые брюки с небольшим пятном пониже правого колена. В одной руке старик держал шляпу и трость, в другой - летнее пальто, рукав которого волочился по полу.

При виде разодетого гостя Бжеские не могли удержаться от смеха.

- А что, - заговорил Дембицкий, - при сестре и чахотка отступает?

- Знаете, пан Дембицкий, - сказала Мадзя, поздоровавшись со стариком, Здислав этой ночью впервые спал в постели. Правда, не раздевался, но все-таки лег.

- И что самое любопытное, - прибавил Бжеский, - на фоне небытия мне рисовались уже какие-то формы, движение.

- Что-то больно скоро, - заметил Дембицкий.

- Это неизбежное следствие нашей вчерашней беседы. Закрытые глаза в нормальном состоянии видят только темноту; но если раздражать их ярким светом, на фоне темноты появляются какие-то виденья.

- Добрый знак, - сказал Дембицкий. - Выходит, ваши духовные силы еще не угасли.

- Ах, какой вы хороший, - воскликнула Мадзя. - Ну, говорите же, говорите, как вчера, я уверена, что Здислав будет обращен.

Бжеский усмехнулся, а Дембицкий холодно произнес:

- Я, собственно, затем и пришел, чтобы закончить вчерашний разговор. Но должен заметить, что я вовсе не собираюсь обращать вас в новую веру. Я - не апостол, а вы - не заблудшие овцы из моего стада. Вы для меня примерно то же, что для химика реактивы, а для физика - термометр или гальванометр. Об этом я должен предупредить вас заранее.

Это было сказано таким сухим тоном, что по лицу Мадзи пробежала тень недовольства. Зато Здислав пожал руку старику.

- Вы внушаете мне уважение, пан Дембицкий. Конечно же, теория бессмертия души, преподнесенная больному для того, чтобы его утешить, смахивает, прошу прощенья, на... жалкую игрушку. Не сочтите это за нескромность, но я слишком много видел на своем веку, чтобы позволить мистифицировать себя с помощью красивых фраз; да и вы слишком порядочны, чтобы так поступать.

Дембицкий положил шляпу на чайник и масленку, поставил в угол трость, которая тут же упала на пол, сам уселся в кресле и, скрестив руки, без предисловий спросил Здислава:

- Почему вы не верите в существование души, не однородной с телом и обособленной?

- Потому что никто и никогда ее не видел, - ответил Бжеский.

Мадзя вздрогнула. Странное чувство охватило ее, когда она услышала такой простой ответ.

- Почему же, - спросил Дембицкий, - вы верите, что явление, которое мы называем светом, основано на четырехстах - восьмистах триллионах колебаний в секунду? Кто видел эти колебания?

- Наши сведения о колебаниях возникают из расчетов, основанных на том, что два световых луча, столкнувшись, могут затухнуть.

- А то, что я, вы и все другие люди мыслят и ощущают, разве не является таким же достоверным фактом, как затухание световых лучей при столкновения?

- Но мышление вовсе не свидетельствует о том, что душа является чем-то обособленным от тела. Ведь она может представлять собой, и наверняка представляет, движение клеток мозга. Без мозга нет мышления.

- Откуда вы это знаете? До Джильберта все считали, что электричество существует только в янтаре, а теперь мы знаем, что оно может существовать во всей вселенной. Простые люди считают, что там, где замерзает вода, а тем более ртуть, отсутствует теплота; а физики уверены, что теплота существует и при двухстах пятидесяти и двухстах шестидесяти градусах ниже точки замерзания воды. Отсюда вывод: если сегодня мы обнаруживаем душу только в мозгу, то наши потомки могут найти ее в растениях, в камне и даже в пустоте, которую принято называть торричеллиевой.

- Но ведь это только гипотезы, - возразил Здислав. - Между тем тот факт, что мышление является функцией мозга...

- Вот, вот! Может, вы докажете это?

- Доказательства вам известны, - ответил Бжеский, - поэтому я только перечислю их. В животном мире мы видим, что большему развитию мозга сопутствует и более развитая мыслительная деятельность. У человека, как известно, чрезмерный или недостаточный приток крови в мозгу ослабляет, а то и вовсе приостанавливает мышление. Алкоголь, кофе, чай, возбуждая кровообращение, возбуждают и процесс мышления. А когда в старости мозг высыхает, соответственно слабеют мыслительные способности. Решающее значение, - продолжал он, - имели опыты Флуранса, который лишал голубей способности сознавать окружающее, удаляя у них определенные слои мозга; но когда мозговая ткань отрастала, к птице возвращалась утраченная способность. Да что говорить! Вы знаете второй том Молешотта, его "Круговорот жизни". А ты, Мадзя, при случае прочти в этой книге хотя бы письмо восемнадцатое "О мысли".

- А теперь, - сказал Дембицкий, - прошу прощенья за нескромность, но я давно уже удивляюсь, как могут такие проницательные люди, как Молешотт или Фохт, проявлять наивность суждений там, где нужны убедительные аргументы. Короче говоря, все опыты, которые проводились над мозгом: исследования химических продуктов и температуры, рассматриваемых как электрические токи, а также все повреждения мозга, как преднамеренные, так и случайные, - все они доказали только одно: мозг является орудием духа. Человек с поврежденным мозгом мыслит плохо, или не может показать другим, что мыслит; но ведь человек с поврежденным глазом тоже видит плохо или вовсе не видит, а человек с поврежденной ногой плохо ходит или вовсе не ходит. А между тем, продолжал Дембицкий, - движение в природе вовсе не связано с мышцами, а для восприятия света вовсе не нужен глаз. Падающий камень движется, хотя у него нет ни мышц, ни нервов; фотопластинка и селен реагируют на свет, хотя у них нет зрительного нерва. Если механическое движение может существовать вне связи с мышцами, а реакция на свет - вне связи с органами зрения, то почему же, спрашивается, мысль, ощущение, сознание не могут существовать вне связи с мозгом? Без мозга нет мышления, без янтаря нет электричества! Вы только подумайте, разве это не детские рассуждения!

- Нет, это просто неподражаемо! - воскликнул Бжеский. - Теперь вам остается только показать нам душу в камне или торричеллиевой пустоте.

- Нет, сударь. Я не покажу вам ни души, ни той цепи, с помощью которой измерено расстояние от земли, скажем, до луны, ни четырехсот триллионов колебаний в секунду. Все это факты, не обнаруживаемые органами чувств. Зато я сделаю другое: я поставлю перед вами новую проблему.

- Ну, это, скажем прямо, не совсем то... - прервал старика Здислав.

- Найдется и совсем то. Вы только послушайте. Сто с лишним лет назад кто-то спросил у Вольтера, может ли душа жить после смерти человека? На это великий сатирик ответил: а песня соловья остается после смерти соловья? Великая истина скрыта в этой остроте. Но знаете, что произошло через неполных сто лет после этого гениального ответа? Появились Гирн, Джоуль, Майер и доказали, что хотя после смерти соловья песня его и не остается, но энергия, скрытая в этой песне, остается и будет жить вечно. Иначе говоря, песня соловья, как колебания воздуха, действующие на наш слух, исчезает; но скрытая в ней половина произведения квадрата скорости на массу, то есть то, что составляет душу песни, никогда не умрет. В природе нет такой силы, которая могла бы уничтожить это невидимое, но реально существующее явление.