интервентов по его лошади золотистой масти с белесой гривой. Не знали только, что это Корнилов, но видели, что какой-то важный генерал, и ждали, когда он подойдет к своей лошади на Малаховом кургане, чтобы пустить в него ядро.
Лошадь Корнилова была действительно такова – золотистая, со светлой гривой, – но когда дошел этот слух до Вити, он усомнился, можно ли было разглядеть, хотя бы и при помощи сильной трубы, эту лошадь сквозь тот дым, который сплошь окутывал бастионы. Он сразу решил, что это досужая басня, однако ему после этой басни неудержимо захотелось проверить слух самому на деле.
Правда, Капитолина Петровна каждый день с утра заклинала его «не шляться около всех этих там бастионов и батарей», и он давал слово не «шляться» там. Он был послушный сын, любил свою мать и хорошо понимал ее. Он видел, что на него переходили с плеч искалеченного отца все заботы по семье и дому и даже втайне гордился этим. Пятнадцатилетний, он стал казаться самому себе гораздо старше.
Но в этот день, как и вообще после бури 2 ноября, было тихо на бастионах. Обыкновенно бывало так, что вся семья Зарубиных, спасаясь от снарядов, бросала по утрам свой дом и откочевывала в адмиралтейство или переезжала на Северную. Теперь же в этом не было надобности: к ленивой, вялой перестрелке привыкли уже, и она нисколько никого не пугала; ожесточенной же канонады не ждали и о ней не думали, так что даже и Капитолина Петровна не вспомнила о своих обычных напутствиях Вите: он в этот день чувствовал себя почти свободным.
На батарею Жерве проник он вполне беспрепятственно, и все здесь привлекало жадное внимание мальчика: и ряд длиннохоботных чугунных орудий, знакомых ему по боевым кораблям, и шершавые банники, торчавшие при них, и деревянные площадки, по которым откатывались пушки назад после выстрела, и брустверы из мешков и фашин, набитых землею, и кучи ядер около орудий – гостинцы врагам, и сигнальные на своих постах, и матрос, который, пользуясь затишьем, приколачивал к своему сапогу набойку, и другой матрос, сосредоточенно, по-трудовому, вслух разбиравший по складам, что было напечатано в тоненькой, грязной, истрепанной книжонке, по виду – житии какого-то святого.
Но больше всего удивил его мальчуган лет десяти на вид, в матросском бушлате, перекроенном на его рост в ширину, но достигавшем ему до пяток, и в форменной бескозырке с пестрыми ленточками. Он с самым серьезным видом возился около прицела одного из орудий.
– Ты что тут такое делаешь? – несколько даже строго обратился к нему Витя.
Мальчуган поднял на него смышленые серые глаза и, сразу определив, что это совсем не начальство, ответил не без важности:
– За прислугу я здесь состою.
– Как за прислугу? За какую прислугу? – не понял Витя.
– А вот при орудиях, – кивнул на замок пушки мальчуган.
– Что ты болтаешь чушь!.. К отцу пришел, что ли?
– Отца уж нету – убили, – серьезно ответил мальчуган. – Я заместо его теперь.
– Как это «заместо его»?
– Так… Наводчиком я здесь, как и батька мой был…
– Хо-ро-ош наводчик! – слегка хлопнул его по бескозырке и сдвинул на глаза ему Витя.
Но матрос, читавший по складам книжку, счел нужным вступиться за мальчугана:
– Это он сущую правду вам сказал, господин юнкирь: у него насчет наводки глаз такой вострый, что лучше даже и не надо!
– Сколько ж ему лет? – удивился Витя.
– Двенадцать уж, – поспешно ответил за матроса мальчуган, но матрос погрозил ему пальцем:
– Николка, не ври! Вот же мальчишка какой вредный: что касается протчего, он не врет, а как спросят, сколько годов имеешь, ну завсегда лишнее прибавит! Ему еще и одиннадцати нету – я же это в точности знаю: на его крестинах был, – а ему все хотится, чтобы поболе… Эх, Николка, Николка!
Николка же ничуть не устыдился, что его уличили, только качнул лихо головою в сторону такого памятливого книжника, потом отвернулся и независимо циркнул через зубы.
Другой матрос, приколотивший уже к тому времени набойку, натянувший сапог на расправленную портянку и поднявшийся, тоже счел нужным похвалить Николку:
– Он, Николка этот, повсегда отцу своему обедать приносил, господин юнкирь. Баловство, конешно, бабье, ну все им корпится свое доказать, что ихний борщ не сравнить с казенным, какой дают… Ну, одним словом, забота, дескать, бабья об муже об своем… А она, забота эта, вышла ему гораздо хуже… В тую вон лощинку обедать он отошел, пообедал, все как следует, покрестился: «Вот, – говорит, – спасибо тебе, сынок, накормил свово батьку!» И только это шага на три отошел назад к батарее, а ядро, значит, вот оно! И сигнальный кричал – все честь честью было. Ну что ты сделаешь, все одно как по нем пущено было, – враз на месте убило! Что твердости больше в себе имеет – ядро ли чугунное или же голова?.. Ну вот… Собрали мы его, что осталось, отправили на Северную, а мальчишка спустя время явился, как у него уж привычка была сюда к нам ходить: «Я, – грит, – заместо отца стану! У меня, – грит, глаз, – и батька говорил, меткий». Ну а батька его, он, конечно, наводку ему показывал, так, шутейно… Видим мы, мальчишка ревет, слезами исходит, а идти от нас не хочет. Упросили командира батареи – разрешил. Что же с ним сделаешь? Вот и вышел из него наводчик…
– Так что и в лошадь попадешь, если увидишь? – очень живо спросил Николку Витя.
– В ло-шадь! – презрительно протянул Николка. – Тоже штука большая!
И Витя сразу поверил, что нашелся меткий наводчик и там, у англичан, и оставил Севастополь без Корнилова.
Все юное самолюбие Вити – очень острое и сторожкое именно в переходном возрасте, когда ломается голос, – поднялось против этого шмыгающего курносым носом и циркающего через зубы мальчугана в отцовском бушлате… Будто бы и действительно он такой уж меткий наводчик! Гораздо легче было допустить и перенести, что просто шутят над ним, над «юнкирем», эти старые матросы, всегда и вообще, насколько он их знал, склонные к шуткам.
Витя и сам на учебном судне на практических занятиях проходил наводку орудий по неподвижным целям, однако ему никогда не приходилось самому лично убедиться в том, каковы были бы результаты его стрельбы. Теперь же, вот тут, его пытались уверить, что какой-то мальчишка-матросенок, которому еще и одиннадцати нет, уже комендор, и может быть, тоже вывел из строя там, у противника, если не адмирала, то хотя бы батарейного командира…
Сквозь амбразуру Витя пытался и сам разглядеть что-нибудь живое там, на неприятельской стороне, но видел
