Очень скоро для Варлена и его единомышленников настала пора прозрения. Но многое было уже непоправимо упущено. Тем не менее власть в Париже принадлежала трудящимся с их Национальной гвардией.
Все, кто стремился построить новый мир на одном маленьком клочке земли, среди бешеной, разбушевавшейся стихии, записывались, в Национальную гвардию.
Чего только не могут люди, охваченные единым устремлением! Несмотря на страшную угрозу — войну, город, объявивший власть трудового народа, зашевелился, загудел, ожил и десятками, сотнями тысяч рук стал действовать, отстраиваться, принаряжаться.
Члены Центрального комитета Национальной гвардии работали без сна и отдыха. Они постоянно собирались в ратуше, в зале, прозванном голубым из-за поблекшего небесного тона штофа на стенах и росписи на потолке, изображавшей небо и порхающих амуров, чтобы сообща обсудить, как встретить во всеоружии наступление немецких и французских врагов.
В первые дни взятия власти рабочими кое-кто, в том числе медик Жаклар и переплетчик Варлен, еще помышлял о том, не предложить ли переговоры и некоторые уступки Тьеру. Скоро, однако, всем стало ясно, что пропасть между Парижем и Версалем стала непроходимой.
Случилось так, что вместе с приходом к власти народа в Париже утвердилась также весна, ясная, теплая. Народ днем и ночью толпился на улицах. Природа торжествовала победу возрождения вместе с людьми. Никогда радость людей не была столь пламенна, безудержна, пьяняща, как в эти дни второй половины марта в Париже, несмотря на угрозу, нависшую со всех сторон. Так любовь не слабеет, а возрастает, когда к ней подкрадывается опасность.
Но дальновидные революционеры, такие, как отважнейшие из отважных Ярослав Домбровский, Луиза Мишель, не были спокойны. С первых дней завоевания рабочими власти они настаивали на немедленном окружении осиного гнезда реакции. Луиза Мишель, прозванная коммунарами «Красной девой Монмартра», мечтала разделаться с Тьером, уничтожив этого змия реакции.
— Я, которую обвиняют в беспредельной доброте, — говорила она, — я, не бледнея, как снимают камень с рельсов, отняла бы жизнь у этого кровавого карлика.
Опасения Домбровского и Луизы Мишель разделяли в Лондоне Маркс и Энгельс.
28 марта Центральный комитет Национальной гвардии передал свои полномочия избранной свободным голосованием Парижской коммуне; это новое правительство трудящихся состояло из 86 человек, в большинстве своем — рабочих.
В этот день площадь городской ратуши была с утра запружена толпами вооруженных людей. Перед деревянным возвышением собрались члены Коммуны. Широкие алые ленты, повязанные наискось мундиров и пиджаков, служили знаком их почетного сана. Играла музыка. Казалось, что начался военный парад армии, уходящей на фронт. Поблескивали на солнце штыки среди трепетавших от ветра ярко- красных с золотой бахромой знамен. Прижатые друг к другу ружья Шайпсо колыхались, как густые камышовые заросли. Солнце золотило жерла пушек на лафетах. Речей не было. Под грохот орудийных салютов и дробь барабанов шли батальоны Национальной гвардии. Женщины махали им пестрыми флажками и букетами гвоздик. Пение «Марсельезы» сливалось со звуками оркестров. Люди держались за руки и улыбались друг другу.
— Да здравствует Коммуна!
— Да здравствует социальная революция!
Этот клич несся в небо, вызывая откровенный испуг или досаду у тех немногих новоизбранных членов Коммуны, которые принадлежали к партиям буржуазных республиканцев.
Измена с первых дней победы народа притаилась в Париже и сразу же начала исподволь подтачивать Коммуну. Некоторые мэры и депутаты, получив указания от Тьера, намеренно затягивали переговоры о мире, чтобы дать окрепнуть версальской армии и усыпить бдительность парижан.
Коммуна была ослаблена доверчивостью. Счастливый человек порою бывает беспечен. А трудовой люд столицы был опьянен радостью, полон радужных надежд и прекраснейших намерений и желаний. Стремясь сделать наибольшее количество людей счастливыми, коммунары забывали о том, что именно это ожесточало против них многочисленных врагов — собственников всякого рода. Стремясь предотвратить кровопролитие, Коммуна не хотела первой начинать войну и верила, что морально и численно превосходит войска Тьера и немцев.
Охваченные лихорадочной деятельностью, не замечая лишений и пушечных жерл, обращенных на них, парижские рабочие, ремесленники, интеллигенты создавали невиданные до сих пор общественные отношения. Они открывали бесплатные курсы и школы для детей и взрослых, детские сады и ясли, больницы, клубы, узаконили детей незамужних женщин, отделили церковь от государства. Коммуна стала правительством рабочего класса. При ней смогло совершиться полное освобождение труда. К несчастью, в Коммуне не было единой ведущей партии. Прудонисты, анархисты, новоякобинцы, бланкисты, члены масонских лож вносили в деятельность Коммуны немало путаницы, что порождало ошибки.
Не выступив своевременно против версальцев, войско Коммуны дало возможность врагам подготовить широкое наступление. Бисмарк передал Тьеру 100 тысяч французских военнопленных, преимущественно из крестьян, которые были тотчас же брошены на Париж. Началась смертельная баррикадная война внутри города, куда 22 мая вторглись версальцы. С этого часа в городе уже не умолкала канонада, не потухало зарево вспыхивавших пожаров. Все, кто испил из чистого родника подлинной свободы и величайших надежд, не раздумывая, бросились защищать Коммуну. Баррикады Парижа объединили в эти дни тех, кто видел свое счастье в служении народу. Вместе с парижскими коммунарами сражались польские офицеры Врублевский, Домбровский, русская Анна Васильевна Корвин-Круковская, венгр Лео Франкель и многие другие люди разных национальностей. Их были тысячи.
Женщины и малолетние дети сражались рядом с мужчинами. Жизнь без Коммуны не имела для них более смысла, как бытие без солнца. Коммуна была их матерью и детищем.
Коммуна была обречена. В недолгие дни своего существования она почти что ощупью впервые в человеческой истории попыталась осуществить совершенно новую форму государства — диктатуру пролетариата. Она разрушила паразитический полицейско-бюрократический государственный аппарат. Но ей суждено было изойти кровью и погибнуть. Для победы социальной революции страна еще не созрела. Коммунары не успели привлечь к себе симпатии крестьянства, они были окружены кольцом внутренних и иноземных врагов. Против них выступили все имущие классы мира. Коммуна горела, как костер в степи.
Едва весть о событиях в Париже достигла Лондона, Генеральный совет Интернационала по предложению Маркса направил Томановскую под фамилией Дмитриевой в столицу Франции в качестве своего агента. 29 марта 1871 года Дмитриева добралась до Парижа, побывав прежде в Женеве, где она передала письма Маркса с критикой бакунинского «Альянса» всем швейцарским секциям Интернационала. В осажденном Париже нашла Дмитриева свой идеал — истинное братство, любовь, бесстрашие, освобожденную и высоко парящую мысль. Елизавета жила только одним — революцией.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
