его, высшей заботы».
И еще: «…то, что монарх говорит, есть закон для всех… и всякое иное правление обретает авторитет и силу в его правлении»[656].
Таким образом, дантовский всемирный император, будучи высшим властителем, отнюдь не является властителем единственным. Он – «правитель всех правителей».
В «Монархии» Данте разъясняет, кого он имеет в виду, говоря о «других властителях». Установление всемирной империи приведет к исправлению порочных, выродившихся форм государства: демократий, олигархий и тираний (по классификации Аристотеля), «которые влекут в рабство человеческий род», и к преобразованию их в нормальные государственные формы, способные обеспечить общественное благо. И Данте, опять-таки повторяя известную схему Аристотеля, указывает: «будут править короли, аристократы, которых называют еще оптиматами, и ревнители народной свободы»[657].
Затем поэт подробно останавливается на вопросе о взаимоотношениях между римским императором и всеми этими королями и республиками: «…когда говорится, что человеческий род может управляться лишь одним высшим владыкой, то это не следует понимать так, что им одним должны решаться непосредственно наименьшие дела какой-либо муниципии; но ведь и муниципальные законы имеют недостатки и требуют направляющего начала… Народы, королевства и города отличаются друг от друга, и надлежит править ими при помощи разных законов. Ибо закон есть путеводная нить жизни. Иначе, конечно, следует управлять скифами, живущими за седьмым климатом, испытывающими большое неравенство дней и ночей и страдающими от невыносимого холода и морозов, иначе гарамантами, которые живут в черте равноденствия… Это должно быть понимаемо так, что человеческий род, управляемый им (императором) в соответствии со своей общностью и общими законами, направляется к миру. Эти общие законы или правила должны получать от императора отдельные правители… И не только возможно, но и необходимо исходить из единого, дабы избегнуть всякого нарушения всеобщих принципов. И Моисей пишет в законе, что поступал так: предоставлял принимать менее значительные решения главам колен детей Израиля, а решения высшие и общие оставлял только себе самому, и эти общие решения старейшины применяли в своих коленах, в соответствии с тем, что надлежало каждому колену»[658].
Это самое обширное, но далеко не единственное высказывание Данте об автономии отдельных государственных образований внутри будущей империи. В «Монархии» можно встретить рассуждения о том, что император должен действовать на основе законности и в ее рамках, что императора нельзя отождествлять с империей, т. е. его действия должны отражать сущность и назначение империи как идеального политического строя и не могут вступать в противоречие с этой сущностью (например, император Константин не имел права «подарить» папам Рим). Данте заявляет, что «основание империи – человеческое право» и что «империи непозволительно делать что-либо против человеческого права»[659].
Для полноты картины заглянем еще в «Пир»[660]. Там мы прочтем: «Дабы всеобщее единение человеческого рода было совершенным, нужен как бы кормчий, который, учитывая различные условия в мире и учреждая различные необходимые образы правления, обладал бы общей и неоспоримой властью над всеми». В другом месте Данте подчеркивает, что «могущество императора обладает юрисдикцией, вне пределов которой оно не может распространяться». И даже перечисляет законы, которые волен учреждать император: о браке, о родонаследовании, о слугах, о воинском деле. «Во всем этом мы безусловно и вне сомнений подчинены императору». Но когда дело доходит до законов «естественного права», нужно исходить не из воли императора, а из человеческой природы, истолкованной философами.
Вспомним, в условиях тогдашней Италии далеко не всякое объединение было возможно и приемлемо для городов. В теории Данте, очень чутко улавливавшей и фантастически преломлявшей требования исторической обстановки, отразилась и эта особенность развития страны. Сила итальянских городов сказалась в утопическом соединении всех преимуществ центральной власти со всеми прелестями коммунальной свободы.
Теория всемирной империи могла возникнуть лишь в городском воздухе. В конечном счете, именно интересами пополанов вдохновлялась мысль Данте о некоем справедливом и могучем монархе, который, не затрагивая коммунальных вольностей, будет сверху следить за порядком и охранять тишину. Некая нейтральная, беспристрастная сила, обеспечивающая социальную гармонию[661].
Дантовская утопия есть проявление, так сказать, средней равнодействующей всех прогрессивных элементов Италии.
Сам Данте был уверен, что заботится обо всем человечестве. Объективно же красивая абстракция, придуманная Данте, могла вылиться только в просвещенную буржуазную монархию[662]. По сути, она была ее предвосхищением.
«О, род человеческий! Сколькими грозами и потерями, сколькими кораблекрушениями будешь ты волнуем, пока, сделавшись многоголовым чудовищем, стремишься к различному… хотя звучит тебе в трубном гласе Духа Святого: „Вот, как хорошо и чудесно, когда братья живут в единении“»[663].
«Местом торга сделан храм»
Когда Данте взялся за перо, чтобы написать свой трактат во славу светской монархии, он должен был, конечно, тщательно обдумать историю политических притязаний папства и прежде всего недавние факты, еще совсем свежие в памяти современников. Покойный папа Бонифаций VIII сделал сумасбродную идею мирового господства римской курии практическим руководящим началом своей деятельности. Данте не мог не вспомнить, как еще в 1296 г. Бонифаций вновь провозгласил эту старую излюбленную доктрину папства в булле «Клерицис лаикос», впервые приведшей Бонифация к столкновению с Францией. Данте не мог не вспомнить, как в 1300–1301 гг. Бонифаций особенно настойчиво вмешивался во флорентийские дела, заявив в письме к флорентийскому епископу о своей верховной власти над Флоренцией, Тосканой и вообще над всеми смертными. Данте в те годы стал – и на всю жизнь остался – активным борцом против папства.
Поэт мог вспомнить и о том, как Бонифаций принял послов императора Альберта с диадемой Константина на голове и заявил им: «Разве я не являюсь высочайшим понтификом? Разве это не престол Петра? Разве я не могу распоряжаться правами империи? Я – Цезарь! Я – император!» А знаменитая булла «Унам санктам», оглашенная в ноябре 1302 г.! Центральная мысль буллы опять-таки заключалась в том, что «оба меча, т. е. духовный и светский, – во власти церкви»[664].
Правда, столкнувшись с национальной французской монархией, папство обнаружило беспочвенность своих далеко идущих планов. Небольшой отряд во главе с Шарра Колонна и Гильомом Ногаре, посланцем Филиппа IV, пленил Бонифация в городке Ананьи, причем Ногаре нанес папе пощечину железной рыцарской рукавицей. Пощечина в Ананьи стоила Каноссы. Бонифаций умер в 1303 г., не выдержав потрясения, а через шесть лет папский престол, перенесенный в Авиньон, стал привеском к французскому трону.
Но папство отнюдь не перестало после этого быть препятствием на пути к объединению Италии и не рассталось с доктриной всемирного господства. В 1307 г. новый папа Клемент V провозгласил, что булла «Унам санктам» имеет силу повсюду, кроме Франции. Зависимость папы от
