перехватить, а незаметно прочитать и вернуть владельцу.
Брюс выдержал паузу.
— И? Что там? — выдавил я.
— Мы нашли ее, наконец-то, капитан! В записке, — Брюс понизил голос до шепота, — узнаваемым почерком нашей милой Марии Гамильтон нацарапано всего одно слово. Одно, но очень уж для нас с тобой, так сказать, знаковое.
Он посмотрел на меня с долей ликования.
— «Игнатовское».
Глава 14
Мы с Яковом Вилимовичем снова оказались в главном зале дворца, и меня на секунду оглушило от гула сотен голосов, перемешанного музыкой. На Неве догорели последние всполохи новогоднего салюта, и даже сюда, за толстенные стены, долетал восторженный ор толпы. Голова немного кружилась от въедливой пороховой вони. Да и дикое напряжение последних недель давало знать.
— Стало быть, Игнатовское, Яков Вилимович? — тихонько спросил я, когда мы, слегка пихнув какого-то расфуфыренного боярина, направились к царскому помосту. — Как думаете, просто совпадение, или уже целенаправленно копают?
Брюс лишь чуть приподнял бровь, его взгляд прошелся по залу, цепко выхватывая мелочи.
— В нашем деле, Петр Алексеич, на авось надеяться — гиблое дело. Учитывая, чья рука это писала и кому, предположительно, предназначалось… интерес к вашему имению, так сказать, вырисовывается вполне отчетливо. И чем дальше в лес, тем больше дров.
Меня облепили почти сразу, как только мы подошли к центру зала. Поздравления, рукопожатия, восторженные крики. Дамы стреляли глазками, шушукались за веерами. Мужчины хлопали по плечу, рассыпаясь в комплиментах моей «огненной потехе». Сам Государь, сияющий, как начищенный самовар, подозвал меня, и в очередной раз громогласно расхвалил перед всем двором, обозвал «огненным кудесником» и даже по-отечески приобнял, отчего у меня на душе немного потеплело.
Приятно. Моя репутация сегодня взлетела до небес.
Я был героем дня. Если бы они только знали, что вся эта феерия, весь этот грохот и блеск — всего лишь дымовая завеса, хитроумный маневр, прикрывающий куда более серьезные дела. Да что там говорить, если бы они знали, что я там в Игнатовском мастерю, половина бы в обморок попадала, а вторая — на костер бы потащила.
Я, как бы между прочим, в разговорах с некоторыми придворными, известными своей болтливостью и близостью к окружению Марты Скавронской, проболтался о «великой тайне» моих особо ярких огней. Дескать, весь фокус в особом «стабилизаторе для лапландского изумруда», редчайшем минерале, который я храню в строжайшем секрете у себя в Игнатовском. Без него, дескать, и цвета не те, и искры жиденькие. Брюс, когда я поделился с ним этой идеей, сначала нахмурился, но потом, покумекав, согласился:
— Что ж, Петр Алексеевич, здравый смысл в этом есть. Раз уж все их внимание приковано к Игнатовскому, грех этим не воспользоваться. Пусть ищут там то, чего и в помине нет. Тем правдоподобнее будет наживка. А то, что там действительно ценное имеется… так это им только азарта прибавит. Главное, чтобы мышь в мышеловку угодила.
Так что «стабилизатор» стал приманкой. Севернее Игнатовского, в лесах, Брюс отправит несколько верных полков, готовых по первому сигналу перекрыть все дороги. Пусть только сунутся. Мы их там тепленькими и встретим. На фоне тревожных новостей о том, что Карл Шведский опять собирает войска, видать, к весенней кампании готовится, демонстрация нашей «пиротехнической мощи» должна была произвести впечатление не только на своих, но и на врагов. Пусть знают, что у русского царя есть чем удивить, и не только на поле боя.
Когда основная волна поздравлений схлынула, и я смог немного перевести дух с бокалом вина, ко мне протиснулся невысокий, крепко сбитый мужичок в скромном, но добротном купеческом одеянии. Лицо незнакомое, глазки бегают.
— Господин Смирнов, дозвольте словцо молвить, — проговорил он с заметным иностранным акцентом. Говорок был характерный, с присвистом — шведский, если я не совсем оглох. — Я человек торговый, с разными странами дело веду. Видал я фейерверки и в Амстердамах, и в Гамбургах, но такого великолепия, признаться, не видывал. Не изволите ли, сударь, за вознаграждение вельми щедрое, поделиться секретом ваших… этих… особо ярких огней? У меня есть покупатели, которые не поскупятся, деньгу отвалят немалую.
Я едва заметно усмехнулся. Брюс, возникший рядом, будто вырос из-под земли, уже сверлил «купца» тяжелым взглядом.
— Благодарствую за предложение лестное, почтенный, — ответил я любезно. — Однако секреты моего ремесла, знаете ли, не для продажи. Они Государю и Отечеству служат. А технологии такая штука — сегодня продашь, завтра по тебе же и ударят.
«Купец» как-то сник, промямлил извинения и быстро растворился в толпе. Брюс проводил его взглядом.
— Еще один любопытный, — протянул он. — Возьмем на прищур.
Я только хмыкнул. Ну что ж, Яков Вилимович, считайте, что я только что помог вам еще одного шведского шпиона на крючок насадить. И это, как говорится, только цветочки. Главная рыбка еще впереди.
Новогодние гулянки отшумели, оставив после себя звон в ушах от бесконечных «Виват!» и музыки. Двор потихоньку разъезжался, а я пулей метнулся в Игнатовское. Пока Питер отсыпался после моей «огненной феерии», у нас с Федькой и Гришкой начиналась самая настоящая запара. Лаборатория стала нашей берлогой на ближайшие недели. Снаружи –январский колотун, ветер воет в трубах, а внутри, в крохотной, прокопченной химикатами каморке, кипела работа, от которой, возможно, зависело не меньше, чем от побед на фронте.
Гремучая ртуть. Мельчайшие, почти невесомые кристаллики, а силищи в них — как в бешеном быке, да еще и норов непредсказуемый. Каждый божий день мы рисковали, каждый час, как саперы, по минному полю ходили. Несколько раз мелкие порции этой дряни взрывались прямо в ступках. Федька, после того как ему чуть глаз не вышибло осколком тигля, теперь перед каждым новым замесом крестился так, будто на исповедь шел, а Гришка большую часть времени молчал, как партизан на допросе, сосредоточенно отмеряя компоненты с точностью аптекаря. Ну, или пытался.
Кремневый замок, особенно в нашу лютую зиму, — штука капризная, как барышня на выданье: то осечку даст, то искра вялая, то порох на полке отсыреет. А капсюль, если его обуздать, обещал мгновенное и безотказное воспламенение в любую погоду. Это был пропуск в новую эру стрелковки. И вот, в середине января, после бесчисленных проб и ошибок, после десятков запоротых составов и нескольких инцидентов, которые едва не закончились очень печально, мы его сделали. Первый рабочий капсюль. Маленькая медная чашечка, набитая спрессованной гремучей ртутью со всякими стабилизирующими добавками. Выглядел
