Уже говорилось, что к концу планового срока намеченный индекс промышленного производства был превышен[40]. Однако этот результат, спорный сам по себе из-за трудностей проверки, был теперь недостаточным. Сами советские руководители говорили, что следует оценивать их успехи другими, совокупными показателями, более сложными, полнее отражающими развитие экономики. Они же предпочли сосредоточить внимание на общем росте национального дохода. Этот рост оказался ниже, по некоторым источникам — значительно ниже планируемого[41]. Это означало, что наряду с ростом некоторых важных отраслей отмечено новое отставание других. Развитие советской экономики оставалось, как и в прошлом, неравномерным, несмотря /487/ на многочисленные обещания правительства исправить копившиеся годами диспропорции.
Это явление проявилось достаточно рано. Уже в середине семилетия Хрущев знал и говорил о нем в одной из своих речей. Однако он не мог ничего сделать. Лучше других продолжали развиваться именно традиционные отрасли советской промышленности, которые, постоянно расширяясь, могли лучше обеспечивать свои интересы, и в первую очередь военное производство. Другим типичным примером, отмеченным Хрущевым, была металлургическая промышленность, а химия, которую уже принесли в жертву в прошлом, напротив, постоянно отставала от планов, особенно по современной продукции: синтетическим волокнам, пластмассам, искусственным удобрениям, — в которой больше всего нуждалась советская экономика[42]. Нельзя сказать, что вся намеченная структурная перестройка осталась на бумаге. В топливном балансе произошли изменения в пользу жидкого топлива. Значительно расширилась электрификация железных дорог[43]. Однако эти перемены были неудовлетворительны по сравнению с плановыми и еще больше — по сравнению с потребностями.
Решить сразу такие задачи значительно труднее, чем удовлетворить некоторые первоочередные потребности. В новых масштабах воспроизводились старые болезни советской экономики. Капиталовложения распылялись по многим направлениям, выполнение заданий надолго затягивалось. Проявилась тенденция снижения рентабельности[44]. Заводы работали неритмично. Качество большей части продукции было ниже аналогичной зарубежной. Целые отрасли инфраструктуры, например дорожная сеть или система коммуникаций, оставались в зачаточном для развитой страны состоянии. В 1956 г. в СССР было 4,5 млн. телефонов, а в США — почти 90 млн.[45] Наконец, с усилением комплексного характера экономики начали постепенно замедляться темпы промышленного развития.
В то время как мощь страны возросла достаточно, чтобы обеспечить активную внешнюю политику, уровень жизни повышался медленнее, чем ожидали лидеры и население. Все эти оценки, естественно, относительны. Прогресс все-таки был, и даже скромное повышение благосостояния было ощутимым по сравнению с прошлым. Получили распространение ранее недоступные блага — наручные часы, фотоаппараты, товары для дома, радио, а затем и телевизоры. Однако образ жизни советских людей оставался спартанским и изменялся медленнее, чем позволяли надеяться перемены 1953–1958 гг.
Производство потребительских товаров росло не только медленнее промышленного производства, но и медленнее намеченных планом уровней. Ассортимент товаров расширяли, но их хронически не хватало: магазины были в запущенном состоянии, с длинными очередями людей, которые охотились за дефицитными товарами, неожиданно появляющимися в продаже. Эта повседневная действительность поражала многих приезжающих в Москву иностранцев, хотя /488/ Москва — привилегированный город, в других ситуация была еще хуже. Нехватки усугублялись неподготовленностью промышленности к изменениям спроса на рынке, который никто никогда не изучал. Многие годы население получало лишь прожиточный минимум[46]. Такая застарелая бедность бросалась в глаза больше, чем в прошлом, потому что в более развитых странах, которые Советский Союз догонял, именно в эти годы происходил взрыв личного потребления на базе нового технологического подъема.
Сельское хозяйство: все еще жертва
Среди диспропорций семилетнего плана самой тяжелой оставалась хроническая болезнь советской экономики — кризис сельского хозяйства. Именно эта отрасль, в которой Хрущев поставил на карту свой престиж, лучше всего отражает разрыв между первым и вторым пятилетиями его правления. После отличного 1956-го и посредственного 1957-го 1958 год был хорошим для советской деревни. Сельскохозяйственное производство на 50% превысило уровень 1953 г. Сбор зерновых составил 135 млн. г, что означало среднюю урожайность — 11 ц с га против 8 ц в последние три года жизни Сталина. Сбор почти всех культур оказался лучшим в советской истории. После долгих лет застоя начало расти животноводство, причем быстрее, чем когда-либо в стране до или после революции[47]. Ободренный этими результатами, Хрущев в семилетнем плане наметил новый рост сельскохозяйственной и животноводческой продукции на 70%. Однако за 7 лет прирост составил всего 15%[48]. Это был самый тяжелый провал всей экономической политики Хрущева.
Успехи 1953–1958 гг. были значительными и, несомненно, облегчили критическую ситуацию, в которой находился СССР после смерти Сталина, но это было просто улучшение тяжелой ситуации. Начало, предпосылка еще не являются решением. В значительной мере это явилось результатом освоения целинных земель, давших государству большую часть зерна[49]. Кроме того, советское сельское хозяйство постепенно, хотя и медленно, начало чувствовать, что давление на него ослабевает. Меры, принимавшиеся с 1953 г., оказались достаточными для того, чтобы вызвать производственный подъем как в колхозах, так и в личных хозяйствах колхозников. Однако это явление наблюдалось не везде, а только в части колхозов и совхозов.
Повышение закупочных цен увеличило доходы хозяйств с 50 до 132 млн. рублей[50]. Однако крестьяне получили от этого мало выгод, так как колхозы были принуждены увеличить капиталовложения в оборудование и инфраструктуру. Тем не менее доход колхозников возрос: как только колхоз наводил хотя бы минимальный порядок в своих делах, крестьянам выплачивали один или два аванса от заработка, предусмотренного на конец сезона. Наиболее солидные хозяйства пытались отменить систему трудодней и более точно /489/ оценивать труд колхозников. Однако не все колхозы были в состоянии перейти к новым методам оплаты, и во всех случаях как денежные, так и натуральные доходы крестьян оставались значительно ниже доходов трудящихся города[51].
Для того чтобы быть последовательным и завершить преобразования, начатые после 1953 г. (от свободы внутреннего планирования до реформ МТС), Хрущеву требовался если не новый нэп, как в 20-х гг. (тогда речь шла об индивидуальных хозяйствах), то хотя бы что-нибудь в этом роде. Говоря старым большевистским языком, требовалась новая «смычка» — новая связь — между городом и деревней, оздоровление экономических отношений, чего безуспешно требовал Бухарин в середине 30-х гг.[52] Однако СССР Хрущева слишком многое унаследовал от сталинского СССР, чтобы совершить такой резкий социально-политический поворот. Перед этой массой проблем остановились в тот самый момент, когда ломали одну из сталинских традиций — МТС.
Сама реформа МТС была проведена так, что вызвала новое ухудшение отношений между городом и деревней. Колхозы не имели выбора — им пришлось покупать машины немедленно и по повышенной цене, назначенной государством. Кроме того, отсрочки платежей было недостаточно, чтобы облегчить их бремя, особенно для слабых хозяйств. Более того, колхозы должны были сами создавать новое оборудование, обновлять машинный парк, заботиться о запчастях, а цены не давали им этого делать. В первые годы после реформы моторизация деревни и производство сельскохозяйственных машин вступили в кризисное состояние[53]. Колхозам стало легче, когда они были освобождены от платежей натурой за работу МТС. Однако государство не могло отказаться от продуктов, получаемых таким путем. Оно решило покупать их, но не по рыночной цене, а по цене, назначаемой сверху для других видов заготовок. На практике произошло снижение сельскохозяйственных цен, ликвидировавшее большую часть выгод, полученных колхозами с 1953 г. Сельское хозяйство вернулось к производству в условиях недостаточно оплачиваемого труда[54]. Это и было первой причиной его застоя.
В сельском хозяйстве в более острой форме повторилось явление, характерное для всей экономики: преобладание старых тенденций над новыми программными установками. В создавшемся тяжелом положении, когда возросло количество стоящих перед государством проблем, еще раз принесли в жертву деревню. Только несколько лет спустя в руководстве партии скажут, что пора перестать решать все беды за счет сельского хозяйства[55]. Государственные капиталовложения в сельское хозяйство, возраставшие с 1953 г., были снова уменьшены — как в абсолютных, так и в относительных цифрах в 1958 г., когда потребность в них была особенно велика[56]. Удобрений было недостаточно, их использовали лишь для наиболее ценных культур. Однако электрификация развивалась успешно: в 1964 г. только 12% колхозов совсем не имели электроэнергии (против 85% в 1950 г.), /490/ но энергия, используемая в деревне, составляла лишь 4% от произведенной в стране[57].
