Выписывая вензеля своих тайных знаков на теле доверившейся ее желаниям Риты, Ольга теряла голову, а Рита в какой-то момент перестала удивляться реакциям собственного тела, этой ее личной терра инкогнита. У нее захватывало дух от смелости, щемящей нежности и чего-то еще, на что не хватало пока словарного запаса для описания самой себе и определения. Она лишь глубоко выдыхала эмоции голосом, когда Ольга очередной раз погружалась в нее резко/глубоко, хватала на вдох странный кленовый запах и впивалась вдруг заострившимся когтями во влажные, напряженные плечи...
Где-то там, в мифическом пространстве, где нет времени и морали, Рита растворилась океаном чувственности, потеряла границы и стала первозданной стихией в чутких руках странной, почти незнакомой женщины.
Рита смутно помнит, как в сумерках, вместо занятий по автокаду едва добралась до дома. По дороге звонила маме, сказалась больной, попросила забрать Соню из сада. Рухнула в кровать и уснула так крепко, словно умерла.
Она родилась на границе зимы и весны в странной квартире-коммуне своего творческого дедушки — свободного художника.
Ее будущие родители встретились на вступительных в Московский ВУЗ, и, как гласит семейная легенда, полюбили друг друга с первого взгляда. Жгучая, черноокая красавица Диана и молчаливый мечтатель с небесно-голубыми глазами поэта. До противоположности разные, они идеально дополнили друг друга недостающими качествами, уравновесили и спустя совсем немного времени пришли к выводу, что больше в этой жизни никто иной им не нужен.
Лежа на животе, Рита свободно растянулась по всей длине кровати. Привычно строгое, серьезное или грустное выражение лица — маски, носимые ею даже во сне, сменились сейчас на легкое сияние умиротворения. Так на фресках выглядит Будда, достигший просветления.
Удивленный (если не сказать больше), Мишка стоит в полумраке комнаты над спящей женой. Обычно чутко реагирующая на любой звук, сейчас она не слышит его. Не реагирует на свет и даже на осторожное касание. Она спит так крепко, словно… Мишка нервно одергивает руку. На прикроватной тумбочке полувыпотрошенные блистеры незнакомых таблеток, пустой стакан с каплей воды на самом дне.
—Невинный! — смеялась Диана, узнав дословное значение имени любимого и сходя с ума от нежности к нему. К его пушистым ресницам и теплым, доверчивым объятиям. К его улыбке, нерешительности в ее присутствии и непоколебимой твердости во всем, что касается обучения. Двухметровый ангел и математический гений, он весь был собран из противоречий, которым не хватало только одного — ее неиссякаемой энергии, ее страсти.
Мишка поискал пульс на руке у спящей Риты, понял, что не помнит, где и как его искать.
Бьющаяся жилка на ее виске, издеваясь, символизировала жизнь.
На всякий случай он проверил чистоту вен (на доступной руке, другую Рита держала под подушкой, и извлечь ее оттуда не представлялось возможным), понюхал дыхание на наличие алкоголя — чисто!
Мать Иннокентия стала тем камнем преткновения, о который обычно проверяются чувства влюбленных. Возненавидев Диану с первого упоминания о ней, она просто представить себе не могла, как ее единственный сын, ее кровь и плоть, надежда и гордость мог выбрать в жены эту варварку с черными глазами и несносным, диким нравом.
«Прогресс прогрессом, а цыганские заговоры никто не отменял!» — отчаявшись переубедить сына, решила про себя несчастная женщина и потомственный педагог, выплачивая колоссальные суммы денег всевозможным колдунам и гадалкам, дабы они отворотили чары Дианы от несчастного зачарованного Кешеньки ибо по-другому просто не могла ни объяснить себе, ни представить его влюбленности. Тем временем ее бывший муж, Кешин отец, приютил молодую беременную пару в своей трехкомнатной квартире — богемной коммуне с десятком творческих обитателей. Им выделили целую половину комнаты с двустворчатым окном (которое Кеша время от времени использовал как дверь, благо, первый этаж), со странным укладом жизни, запахами красок и гашиша, песнями на всех языках мира, музыкой, стихами, танцами и, конечно же, картинами, некоторые из которых сложно было таковыми назвать. В этом великолепном безобразии маленькая Рита впервые сказала свое «агу», впервые сделала шаг, впервые увидела мир.
В непонятной тихой ярости Миша покинул спальню жены. Спустился в кухню. Сам себе разогрел ужин, при этом спалив половину съедобной его части. Махнул двести грамм водки и обиженный отправился спать в гостиную, под звук неумолкающего телевизора.
Рита настояла на том, чтобы Ольга отвезла ее только к студии.
Там деловито попрощались.
После она видела, как Рита, словно отработав три смены на заводе, едва покачиваясь, пошла домой. Одна.
«Сладко», — потягивалась Ольга. Впереди ночь, чертежи и расчеты. Неожиданная интрижка взбодрила лучше любого допинга. Разрешила все сомнения и душевные метания нескольких последних суток. Теперь они показались Кампински досадным недоразумением, словно с глаз спала повязка из нудного, призрачного сна. Захотелось творить!
—Сумасшедшая! — когда-то восхищенно прошептала первая Ольгина девушка и во многом очень верно определила характер всех будущих отношений Кампински. Они все носили характер легкого или временного безумия. Не признавая рамок и границ, сама Ольга признавала только вседозволенность.
«Секс — моя религия. Искусство — вера и смысл жизни, а что может быть искуснее, чем любить женщин? Пусть даже недолго… » — девиз времени абсолютно свободной любви и полного разврата.
Складывая план будущей работы в логическую цепочку, Ольга тонко улыбается прошлому.
В двадцать три ее девиз вседозволенности сменился периодом абсолютной верности своей «единственной», это был период иных открытий, не менее важных, чем первый чувственный опыт. Они обогатили её внутренний, душевный мир не только удовольствием, но и болью.
В двадцать пять, после душераздирающего расставания циничным перебором — «кто на новенькую?»
В ледяной пустыне живет снежная королева и ворует горячие человеческие сердца, чтобы заморозить их, сделать фигурками сверкающих украшений для своей тронной залы.
Двадцать восемь, рефлексия, зависшие в неопределенности отношения без будущего и именно здесь, теперь — Городок, Рита — заблудшая фея сказочного леса, спящая красавица, лань из королевского заповедника. То, что с ней «что-то не так», Ольга поняла еще при первой встрече. Укрепилась в этой уверенности при второй, но вовсе не планировала последующих событий. Они свалились/сложились сами собой.
«Хотя… если верить герру Воланду, то даже кирпич ни с того ни с сего никому и никогда на голову не сваливался».
Время за работой для Ольги в эту ночь летит незаметно.
«Так что хватит оправдывать стодвадцатибальный шторм детским «она первая начала»!»
«Признай уже, что ты сама ее довела до этого своими голосовыми играми и полувзглядами».
«Но зачем?»
«Жила себе девочка спокойно. Справлялась худо-бедно с тем непонятным, о чем не принято говорить и даже думать в нашем обществе. И уж, наверное, были причины, по которым она именно жила спокойно и справлялась».
— Заткнись, — сама себе тихо советует Кампински, когда мысли «второго канала» начинают мешать работе «первого». — Ее жизнь точно не твоя проблема. Никто никого ни к чему не принуждал, а все остальное — это игра, повышающая общий тонус, уровень адреналина и серотонина вместе взятых. Их у тебя сейчас в избытке, так и займись делом, вместо рассуждений в стиле мыльных опер «быть или не быть?»
«Вероятность вашей будущей встречи тает с каждой проходящей минутой. Сейчас девочка вернется домой, сходит в душ, поговорит с мамой о вечном и позвонит мальчику, с которым у них явно пауза в отношениях. Она хотела узнать, как это бывает с девочками, теперь можно и умереть…. Дурочка! — Дальше жить спокойно!»
На столе из сети чертежей в двухмерном пространстве поднялся вдруг голографией новый городской район. И ничего, что его сейчас видела только Ольга. Отступив на шаг, она мысленно вертела его так и эдак, разглядывая со всех сторон, ныряя внутрь и проникая в структуру.
