«Вы пленены игрой цветов и линий…»
Вы пленены игрой цветов и линий,У вас в душе и радость, и тоска,Когда весной торжественной и синейТак четко в небе стынут облака.
И рады вы, когда ударом кистиВам удается их сплести в одно,Еще светлей, нежней и золотистейПеренести на ваше полотно.
И грустно вам, что мир неисчерпаем,Что до конца нельзя его пройти,Что из того, что было прежде раем,Теперь идут все новые пути.
Но рок творцов не требует участья,Им незнакома горечь слова – «таль»,И если все слепительнее счастье,Пусть будет все томительней печаль.
О признаньях
Никому мечты не поверяйте,Ах, ее не скажешь, не сгубя!Что вы знаете, то знайтеДля себя.
Даже, если он вас спросит,Тот, кем ваша мысль согрета,Скажет, жизнь его зависитОт ответа.
Промолчите! Пусть отравитОн мечтанье навсегда,Он зато вас не оставитНикогда.
Ева или Лилит
Ты не знаешь сказанья о деве Лилит,С кем был счастлив в раю первозданномАдам,Но ты все ж из немногих, чье сердце болитПо душе окрыленной и вольным садам.Ты об Еве слыхала, конечно, не раз,О праматери Еве, хранящей очаг,Но с какой-то тревогой… И этот рассказДля тебя был смешное безумье и мрак.У Лилит – недоступных созвездий венец,В ее странах алмазные солнца цветут:А у Евы – и дети, и стадо овец,В огороде картофель, и в доме уют.Ты еще не узнала себя самое.Ева ты иль Лилит? О, когда он придет,Тот, кто робкое, жадное сердце твоеБез дорог унесет в зачарованный грот?!Он умеет блуждать под уступами горИ умеет спускаться на дно пропастей,Не цветок – его сердце, оно – метеор,И в душе его звездно от дум и страстей.Если надо, он царство тебе покорит,Если надо, пойдет с воровскою сумой,Но всегда и повсюду – от Евы Лилит —Он тебя сохранит от тебя же самой.
Остров любви
Вы, что поплыветеК острову Любви,Я для вас в заботе,Вам стихи мои.
От Европы ль умной,Джентльмена снов;Африки ль безумной,Страстной, но без слов;
Иль от двух Америк,Знавших в жизни толк;Азии ль, где берег —Золото и шелк;
Азии, иль далеОт лесов густыхДевственных Австралий,Диких и простых;
Все вы в лад ударьтеВеслами струи,Следуя по картеК острову Любви.
Вот и челн ваш генийК берегу прибил,Где соображенийВстретите вы ил.
Вы, едва на сушу,Книга встретит вас,И расскажет душуВ триста первый раз.
Чтоб пройти болотаСкучной болтовни,Вам нужна работа,Нужны дни и дни.
Скромности пустыня.– Место палачу! —Все твердит богиня,Как лягушка в тине:«Нет» и «Не хочу».
Но стыдливость чащейУспокоит вас,Вам звучит все слаще:«Милый, не сейчас!»
Озеро томлений —Счастье и богам:Все открыты тениВзорам и губам.
Но на остров Неги,Тот, что впереди,Дерзкие набегиНе производи!
Берегись истерик,Серной кислоты,Если у АмерикНе скитался ты.
Если ж знаешь ценуТы любви своей —Эросу в заменуВыйдет Гименей.
Четыре лошади
Не четыре! О, нет, не четыре!Две и две, и «мгновенье лови», —Так всегда совершается в мире,В этом мире веселой любви.
Но не всем вечеровая чараИ любовью рождаемый стих!Пусть скакала передняя пара,Говорила она о других.
О чужом… и, словами играя,Так ненужно была весела…Тихо ехала пара вторая,Но наверно счастливей была.
Было поздно; ночные дриадыТанцевали средь дымных равнин,И терялись смущенные взглядыВ темноте неизвестных лощин.
Проезжали какие-то реки.Впереди говорились слова,Сзади клялись быть верным навеки,Поцелуй доносился едва.
Только поздно, у самого дома(Словно кто-то воскликнул: «Не жди!»),Захватила передних истома,Что весь вечер цвела позади.
Захотело сказаться без смеха,Слово жизни святой и большой,Но сказалось, как слабое эхо,Повторенное чуткой душой.
И в чаду не страстей, а угараПовторить его было невмочь.Видно, выпила задняя параВсе мечтанья любви в эту ночь.
Рисунок акварелью
Пальмы, три слона и два жирафа,Страус, носорог и леопард:Дальняя, загадочная Каффа,Я опять, опять твой гость и бард!
Пусть же та, что в голубой одежде,Строгая, уходит на закат!Пусть не оборотится назад!Светлый рай, ты будешь ждать, как прежде.
«Огромный мир открыт и манит…»
Огромный мир открыт и манит,Бьет конь копытом, я готов,Я знаю, сердце не устанетСледить за бегом облаков.Но вслед бежит воспоминанье,И странно выстраданный стих,И недопетое признаньеПоследних радостей моих.Рвись, конь, но помни, что печалиОт века гнать не уставалиСвободных… гонят и досель,Тогда поможет нам едва лиИ звонкая моя свирель.
Флоренция
О сердце, ты неблагодарно!Тебе – и розовый миндаль,И горы, вставшие над Арно,И запах трав, и в блеске даль.
Но, тайновидец дней минувших,Твой взор мучительно следитРяды в бездонном потонувших,Тебе завещанных обид.
Тебе нужны слова иные,Иная, страшная пора.…Вот грозно стала СиньорияИ перед нею два костра.
Один, как шкура леопарда,Разнообразен, вечно нов.Там гибнет «Леда» ЛеонардоСредь благовоний и шелков.
Другой, зловещий и тяжелый,Как подобравшийся дракон,Шипит: «Вотще СавонаролойМой дом державный потрясен».
Они ликуют, эти звери,А между них, потупя взгляд,Изгнанник бедный, Алигьери,Стопой неспешной сходит в ад.
Дездемона
Когда вступила в спальню Дездемона,Там было тихо, душно и темно,Лишь месяц любопытный к ней в окноЗаглядывал с чужого небосклона.
И страшный мавр со взорами дракона,Весь вечер пивший кипрское вино,К ней подошел, – он ждал ее давно, —Он не оценит девичьего стона.Напрасно с безысходною тоскойОна ловила тонкою рукойЕго стальные руки – было поздно.
И, задыхаясь, думала она:«О, верно, в день, когда шумит война,Такой же он загадочный и грозный!»
Любовь
1
Она не однажды всплывалаВ грязи городского канала,Где светят, длинны и тонки,Фонарные огоньки.
Ее видали и в роще,Висящей на иве тощей,На иве, еще ДездемонойОплаканной и прощенной.
В каком-нибудь старом доме,На липкой красной соломеЕе находили людиС насквозь простреленной грудью.
Но от этих ли превращений,Из-за рук, на которых кровь(Бедной жизни, бедных смущений),Мы разлюбим ее, Любовь?
2
Я помню, я помню, носились тучиПо небу желтому, как новая медь,И ты мне сказала: «Да, было бы лучше,Было бы лучше мне умереть».
«Неправда, – сказал я, – и этот ветер,И все, что было, рассеется сном,Помолимся богу, чтоб прожить этот вечер,А завтра наутро мы все поймем».
И ты повторяла: «Боже, боже!..»Шептала: «Скорее… одна лишь ночь…»И вдруг задохнулась: «Нет, он не может,Нет, он не может уже помочь!»
«Священные плывут и тают ночи…»
Священные плывут и тают ночи,Проносятся эпические дни,И смерти я заглядываю в очи,В зеленые, болотные огни.
Она везде – и в зареве пожара,И в темноте, нежданна и близка,То на коне венгерского гусара,А то с ружьем тирольского стрелка.
Но прелесть ясная живет в сознанье,Что хрупки так оковы бытия,Как будто женственно все мирозданье,И управляю им всецело я.
Когда промчится вихрь, заплещут воды,Зальются птицы в таянье зари,То слышится в гармонии природыМне музыка Ирины Энери.
Весь день томясь от непонятной жаждыИ облаков следя крылатый рой,Я думаю: Карсавина однажды,Как облако, плясала предо мной.
А ночью в небе древнем и высокомЯ вижу записи судеб моихИ ведаю, что обо мне, далеком,Звенит Ахматовой сиренный стих.
Так не умею думать я о смерти,И все мне грезятся, как бы во сне,Те женщины, которые бессмертьеМоей души доказывают мне.
Два сна
