Читаем без скачивания Год в Провансе - Питер Мейл

Мы купили красные перцы, для того чтобы зажарить их на гриле, и большие коричневые яйца, и козий сыр, и салат, и блестящие розовые луковицы. А когда корзина заполнилась доверху, мы перешли дорогу и купили полуметровый багет — gros pain, которым так вкусно собирать со дна тарелки остатки заправки из оливкового масла и виноградного уксуса. В булочной было многолюдно и шумно, пахло теплым тестом и жареным миндалем, добавленным в утренние пирожные. Дожидаясь своей очереди, мы вспомнили, как слышали где-то, что французы тратят на свой желудок столько же, сколько англичане на автомобили и стереосистемы. Находясь здесь, в это было нетрудно поверить.

Каждый покупатель брал провизии словно на целую роту. Одна круглобокая жизнерадостная женщина купила шесть больших буханок — три метра хлеба, — шоколадную бриошь размером с хорошую шляпу и целый яблочный торт: ломтики яблок, уложенные концентрическими кругами и залитые абрикосовым желе. Мы вспомнили, что сегодня не завтракали.

Зато мы отыгрались за ланчем, в меню которого входили холодные жареные перцы, блестящие от оливкового масла; мидии, обернутые в бекон и запеченные на гриле; салат и сыры. Мы выпили вина, солнце грело вовсю, и нас потянуло в сон. В это время зазвонил телефон.

В воскресенье в промежуток между полуднем и тремя часами может звонить только англичанин; французу никогда не придет в голову святотатственная мысль прервать самый приятный и долгожданный ланч на неделе. Уже через секунду я горько пожалел о том, что снял трубку: Тони из рекламного агентства вернулся и, судя по отсутствию помех на линии, находился в опасной близости от нас.

— Просто хотел ввести вас в курс, — сказал он и, кажется, жадно затянулся. Я мысленно пообещал себе завтра же купить автоответчик на случай, если еще кто-нибудь захочет ввести нас в курс чего-нибудь во время воскресного ланча. — Вроде бы я нашел то, что искал. — Он не сделал паузы и поэтому не услышал звука, с которым упало мое сердце. — Правда, довольно далеко от вас. Ближе к побережью. — Я сказал, что очень рад. Чем ближе к побережью окажется Тони, тем лучше. — Там надо все переделывать, и я, разумеется, не собираюсь платить ему столько, сколько он хочет. Думаю привезти своих строителей. Они отремонтировали мне весь офис за шесть недель. Ирландцы, но работать умеют. С домом они разберутся за месяц.

Я испытывал сильное искушение поддержать эту идею, показавшуюся мне готовым сюжетом для комического рассказа: бригада ирландских строителей, заброшенная в гущу провансальских соблазнов: солнце, дешевое вино, бесконечные поводы для проволочек и хозяин, находящийся слишком далеко, чтобы приставать и портить удовольствие. Я уже представил себе, как ребята затягивают работу до октября, в августе выписывают из Ирландии свои семьи и вообще вовсю наслаждаются жизнью. Но, взяв себя в руки, я все-таки посоветовал Тони заручиться помощью архитектора и поручить ему нанять местных рабочих.

— Архитектор ни к чему, — категорически отрезал он. — Я и без него знаю, что мне надо. — Кто бы сомневался. — Почему я должен платить ему кучу бабок за пару рисунков?

Таким людям бесполезно давать советы. Они всегда знают все лучше вас. Я спросил, когда он возвращается в Англию.

— Сегодня вечером, — ответил Тони и любезно зачитал мне несколько страниц из своего ежедневника: встреча с клиентом в понедельник, потом три дня в Нью-Йорке, потом торговая конференция в Милтон Кинз, на юге Англии. Все это сообщалось утомленным голосом загнанного, но совершенно незаменимого топ-менеджера.

— Я буду держать вас в курсе, — пообещал он в конце разговора. — Оформление покупки займет еще пару недель, и я позвоню вам, как только все состоится.

Потом мы с женой сидели у бассейна и размышляли о том, почему нам обоим так трудно дать отпор бесцеремонным и неблагодарным людям. Летом их будет приезжать все больше и больше. Они станут есть, пить и спать в нашем доме, купаться в нашем бассейне и потом требовать, чтобы их отвезли в аэропорт. Мы не считали себя нелюдимыми или замкнутыми, но знакомство с нахрапистым и динамичным Тони нас напугало. Мы торжественно пообещали себе, что следующие несколько месяцев будем проявлять максимум твердости и изобретательности. И немедленно купим автоответчик.

Похоже, Массо тоже готовился к наступающему летнему сезону: несколько дней спустя, гуляя по лесу, я застал его за укреплением рубежа обороны против немецкого нашествия. Под табличками с надписью «PRIVÉ!» он прибивал еще пару коротких, но зловещих объявлений: «Attention! Vipères!»[81] Это был тонкий ход — таблички наводили ужас и при этом не требовали наглядного подтверждения угрозы, как в случае с обещаниями злых собак, тока, пропущенного через ограду, или вооруженной автоматами охраны. Даже самых храбрых туристов может отпугнуть перспектива найти в своем спальном мешке свернувшуюся кольцом гадюку. Я спросил Массо, правда ли здесь водятся змеи, и он сокрушенно покачал головой, в очередной раз поражаясь невежеству этих иностранцев.

— Eh oui, небольшие, — он раздвинул ладони сантиметров на тридцать, — но, если укусит, надо бегом бежать к доктору, а то… — Массо наклонил голову к плечу, высунул язык и сделал ужасную гримасу. — Говорят, что, когда змея кусает мужчину, мужчина умирает, а когда она кусает женщину, — он наклонился ко мне и поиграл бровями, — умирает змея. — Массо утробно захохотал и угостил меня толстой желтой сигаретой. — Так что босиком здесь лучше не гулять.

По утверждению профессора Массо, местные змеи обычно сторонятся людей и нападают, только когда их провоцируют. Но, если уж такое случилось, Массо советовал убегать зигзагами и желательно вверх по склону, потому что пришедшая в ярость змея на коротких дистанциях развивает скорость выше человеческой. Я нервно оглянулся, и Массо засмеялся:

— А можно поступать так, как делают крестьяне: исхитриться, схватить змею за голову и сжать посильнее, чтобы она открыла пасть. А потом плюйте ей туда и — бац! — она сдохла. — Он плюнул для наглядности и попал в голову одной из собак. — Но лучше всего, — продолжал Массо, — брать с собой женщину. Женщины бегают медленнее мужчин, и змея догонит ее первую. — Он отправился домой завтракать, а я осторожно продолжил прогулку и всю дорогу плевался для практики.

Пришла Пасха, и все наши тридцать вишен зацвели одновременно. С дороги казалось, что дом плывет на бело-розовом облаке, и многие проезжающие мимо останавливались, чтобы сделать фотографии. Все они норовили подойти поближе, и отпугивал их только лай наших собак. Одна компания на машине со швейцарскими номерами подъехала почти к самому дому. Я вышел, чтобы узнать, что им надо.

— У нас тут будет пикник, — объявил водитель.

— Простите, но это частный дом.

— Ничего подобного. — Он помахал картой. — Это Люберон.

— Ничего подобного, — возразил я. — Люберон вон там. — Я показал на горную цепь.

— Но я же не могу забраться туда на машине.

В конце концов он все-таки уехал, кипя праведным швейцарским возмущением и оставив глубокие следы шин на траве, которую мы пытались превратить в газон. Туристический сезон начался.

В пасхальное воскресенье маленькая деревенская парковка была забита машинами приезжих. Они бродили по узким улочкам, с интересом заглядывали в окна и фотографировались на фоне церкви. Юнец, все дни просиживавший на ступеньках рядом с épicerie,[82] выпрашивал у всех проходящих мимо туристов десять франков, чтобы позвонить, и выручку относил в кафе.

«Кафе-дю-Прогресс» прилагало массу усилий к тому, чтобы не показаться кому-нибудь живописным. Это был кошмарный сон дизайнера: шатающиеся, разномастные стулья, мрачная краска на стенах и туалет, который постоянно рычал и чавкал по соседству с облезлой витриной для мороженого. Владелец был грубым, а собаки — на редкость облезлыми. Единственное, чем могло похвастаться кафе, это замечательный вид, открывающийся с застекленной террасы, тоже соседствующей с туалетом. Здесь приятно было пить пиво и наблюдать за игрой света на холмах, что тянулись до самых Нижних Альп. Написанное от руки объявление запрещало выбрасывать в окна окурки, поскольку это вызывало протесты посетителей открытого ресторана, расположенного ниже. Если вы соблюдали это требование, вас никто не беспокоил. Местные жители предпочитали сидеть за стойкой бара, а терраса предназначалась для туристов. В пасхальное воскресенье на ней не оставалось ни одного свободного места.

Здесь были голландцы, любители здорового образа жизни, в тяжелых башмаках и с рюкзаками; немцы с «Лейками», увешанные сверкающей бижутерией; элегантные, презрительные парижане, тщательно изучающие свои стаканы в надежде обнаружить бактерии; один англичанин в полосатой рубашке с открытым воротом, подсчитывавший отпускные расходы на карманном калькуляторе, пока его супруга писала открытку соседям в Сюррей. Собаки бродили между столиками, выпрашивая кусочки сахара, и помешанные на гигиене парижане в ужасе шарахались от них. Звучащая из радиоприемника песня Ива Монтана без всякой надежды на успех пыталась перекричать звуки, доносящиеся из туалета, и грохот пустых стаканов в баре: местные уже допили свои pastis и потянулись домой к ланчу.