Искренне Ваш,
Роберт Фергюсон.
P. S. Если я не ошибаюсь, Ваш друг Ватсон играл в регби за сборную Блэкхита, когда я был трехчетвертным в команде Ричмонда. Это единственная рекомендация, которую я могу предоставить.
— Ну конечно, я его помню, — сказал я, откладывая письмо. — Большой Боб Фергюсон, лучший трехчетвертной за всю историю Ричмонда. Он отличный парень. Так переживать из-за друга в его духе.
Холмс пытливо посмотрел на меня и покачал головой.
— Никогда не знаешь, чего от вас ожидать, Ватсон, — промолвил он. — В вас постоянно открываются все новые, и новые, и новые грани… Будьте другом, пошлите ему телеграмму:
«С радостью рассмотрим ваше дело».
— «Ваше» дело?
— Нужно, чтобы он понимал, что наше агентство — не приют для умалишенных. Конечно же, это его дело. Пошлите телеграмму, а к делу приступим завтра.
На следующий день ровно в десять часов утра к нам в комнату вошел Фергюсон. Я помнил его высоким, поджарым молодым человеком со свободной походкой, который отличался способностью моментально менять скорость бега, что позволяло ему обходить даже самых опытных защитников. Но что может быть горше, чем встретить полностью утратившего форму бывшего отличного спортсмена, которого ты знал во времена его взлета! Его атлетическая фигура как будто ссохлась, грудь впала, плечи опустились, а льняные волосы значительно по редели. Боюсь, что я вызвал у него примерно такие же мысли.
— Рад вас видеть, Ватсон, — произнес он густым добродушным голосом. — А вы уже не тот парень, которого я как-то швырнул в толпу зрителей на поле Олд-дир-парка. Наверное, и я немного изменился. Но это последние два дня меня так состарили. По вашей телеграмме, мистер Холмс, я понял, что мне нет смысла делать вид, будто я выступаю от имени другого лица.
— Всегда проще вести дело напрямую, — сказал Холмс.
— Конечно, конечно. Но вы должны понять, как нелегко видеть, что такое происходит с женщиной, защитником и помощником которой ты должен быть. Что мне делать? Идти с этим в полицию? Кто мне поверит? Но детей нужно защитить. Может быть, это безумие, мистер Холмс? Может, это у нее в крови? Ради всего святого, посоветуйте, что мне делать, ведь я в тупике.
— Это вполне естественно, мистер Фергюсон. Прошу вас, присядьте, возьмите себя в руки и ответьте на несколько моих вопросов. Могу вас заверить, что я никакого тупика не вижу и не сомневаюсь, что нам удастся найти решение. Во-первых, расскажите, что вы предприняли. Ваша жена все еще находится рядом с детьми?
— Произошла ужасная сцена. Она очень любящая и преданная жена, мистер Холмс. Если когда-нибудь женщина любила своего мужа всем сердцем и всей душой, то это она. Для нее было настоящим ударом, что я узнал об этой ужасной… об этой ужасной тайне. Она ничего не сказала и даже не стала отвечать на мои упреки, только смотрела на меня испуганными, полными отчаяния глазами. Потом бросилась в свою комнату и заперлась там. После той сцены она отказывается меня видеть. У нее есть горничная, которая была с ней еще до свадьбы, Долорес ее зовут… Скорее подруга, чем служанка. Она носит ей еду.
— Значит, прямой угрозы для ребенка пока нет?
— Миссис Мейсон, няня, дала слово, что не оставит его ни днем, ни ночью. Я ей полностью доверяю. Но меня больше волнует несчастный малыш Джек, потому что, я писал вам об этом, она уже два раза нападала на него.
— Но открытых ран не наносила?
— Нет, она его сильно ударила. Это тем более ужасно, что он — маленький несчастный и безобидный калека, — мрачное лицо Фергюсона просветлело, когда он заговорил о сыне. — У любого другого вид бедного парня вызвал бы только жалость. Он еще маленьким упал и повредил позвоночник. С тех пор у него кривая спина, мистер Холмс, но сердце у него очень доброе и нежное.
Холмс взял со стола вчерашнее письмо и просмотрел его.
— Кто еще живет в вашем доме, мистер Фергюсон?
— Двое слуг, они недавно у нас работают. Конюх Майкл тоже спит в доме. Жена, я, мой сын Джек, малыш, Долорес и миссис Мейсон. Это все.
— До свадьбы вы знали свою жену не очень хорошо, я правильно понимаю?
— Мы были знакомы всего несколько недель.
— А как давно состояла при ней эта Долорес?
— Несколько лет.
— Выходит, она знает вашу жену гораздо лучше вас.
— Да, можно так сказать.
Холмс сделал какую-то пометку в своей записной книжке.
— Что ж, — сказал он, — думаю, в Лемберли я принесу больше пользы, чем здесь. Это дело требует расследования на месте. Если леди продолжает оставаться в своей комнате, наше присутствие не побеспокоит ее и не доставит неудобств. Остановимся мы, разумеется, в гостинице.
Фергюсон обрадованно всплеснул руками.
— Я так на это надеялся, мистер Холмс! Если вы решили ехать, от «Виктории» в два часа идет очень удобный поезд.
— Конечно, мы приедем. У нас сейчас временное затишье, так что вся моя энергия в вашем распоряжении. Ватсон, само собой, тоже поедет. Но сначала я бы хотел уточнить еще кое-что. От этой несчастной, насколько я понял, пострадали оба ребенка, и ее собственный малыш, и ваш сын, верно?
— Да.
— Но пострадали они по-разному, не так ли? Вашего сына она била.
— Первый раз палкой, а второй раз руками.
— Она как-то объяснила, за что?
— Нет, сказала только, что ненавидит его. Она много раз это повторила.
— Ну, с мачехами такое порой случается. Посмертная ревность, так сказать. Леди по характеру ревнива?
— Да, очень ревнива… Она ведь родом из тропических краев, поэтому ревность ее так же страстна, как и любовь.
— Но мальчик… Ему ведь пятнадцать, и он должен быть очень развит умственно, раз его тело ограничено в движении. Сам он как-нибудь объяснял, что между ними произошло?
— Нет, он сказал, что не знает, из-за чего она на него накинулась.
— До этого они дружили?
— Нет, особой любви между ними никогда не было.
— Но вы говорите, у него любящее сердце.
— Другого такого преданного сына, как он, нет. Моя жизнь — это его жизнь. Он живет тем, что я говорю или делаю.
Холмс снова что-то записал. На какое-то время он задумался.
— Несомненно, вы были с ним очень дружны до второго брака. Проводили вместе все время, не так ли?
— Да-да, так и было.
— И мальчик с таким нежным сердцем наверняка был предан памяти матери?
— Он очень по ней скучал.
— Хм… Не сомневаюсь, что это необычный молодой человек. Еще вопрос: эти нападения на малыша и на вашего сына произошли примерно в одно и то же время?
— В первом случае да. Она словно обезумела. Ее бешенство выплеснулось сразу на обоих. Во второй раз пострадал только Джек. Миссис Мейсон не говорила, что с малышом что-то случилось.
— Это несколько усложняет дело.
— Я не совсем вас понимаю, мистер Холмс.
— Возможно. Приступая к расследованию, всегда строишь какие-то предварительные версии, которые со временем будут подтверждены или опровергнуты новыми данными. Это плохая привычка, мистер Фергюсон, но человек по природе своей слаб. Боюсь, ваш друг Ватсон несколько преувеличил степень научности моих методов. Впрочем, я могу вас обнадежить: на данном этапе ваше дело не кажется мне неразрешимым, так что в два часа ждите нас на вокзале Виктория.
Был хмурый и туманный ноябрьский вечер, когда мы, оставив сумки в гостинице «Шахматная доска» в Лемберли, двинулись в путь по длинной глинистой дороге, уходившей желтой змейкой в размытую суссекскую равнину. Наконец наш экипаж остановился у старинного уединенного фермерского дома, в котором обитал Фергюсон. Это было большое широкое здание с высокими тюдоровскими дымоходами и сплошь заросшей лишайником крутой крышей под хоршемским горбылем. Центральная часть его была очень старой, но крылья имели все признаки современной постройки. Каменные ступеньки крыльца были протерты ногами многих поколений обитателей этого дома, а на древней плитке, которой оно было выложено, красовалось изображение человека и сыра. Сей ребус указывал на фамилию первого строителя этого дома[3]. Внутри провисающие потолки крепились длинными дубовыми балками, пол во многих местах сильно проваливался. Запах старости и гнили наполнял это ветхое здание.
Фергюсон провел нас в просторную гостиную, размерами больше напоминавшую зал. Там в огромном старом камине за железной решеткой, на которой был указан год 1670, уютно потрескивали дрова.
Осмотревшись, я заметил, что эта комната представляла собой удивительное смешение времен и мест. Стены, до середины обшитые панелями, скорее всего, видели еще первого хозяина, какого-нибудь зажиточного фермера семнадцатого века. Однако внизу их украшал ряд со вкусом подобранных современных акварелей, а выше, там, где заканчивался дуб и начиналась желтая штукатурка, красовалась целая коллекция южноамериканской посуды и оружия, которая, несомненно, была привезена перуанкой, запертой в комнате наверху. Холмс встал и осмотрел все эти предметы с присущим его быстрому уму любопытством.
