Уже давно я не видела травли быков и почти позабыла это дикое, жестокое возбуждение — собаки лают неистово, огромный зверь скоро будет затравлен. Нечасто попадаются такие быки-тяжеловесы, на шкуре — шрамы от предыдущих боев, рога все еще острые. Псы носятся взад и вперед, не переставая лаять, — резкий, настойчивый лай, за которым угадывается трусливый скулеж. Бык мотает мордой, грозит подцепить собак на рога. Псы пятятся, собачий круг расширяется.
Один пес все же бросается вперед, бык поворачивается — невероятно, как такая громадная зверюга движется столь быстро. Голова опускается, раздается пронзительный вой, почти человеческий плач. Рога уже пронзили собачий бок, дробят кости. Собака лежит на земле, не в силах даже уползти, только подвывает, как маленький ребенок, а бык снова наклоняет голову и еще раз вонзает рога в раздавленное тело.
Не могу сдержать крик. Сама не знаю, кого мне жалко — собаку или быка? Булыжник залит кровью, бык, занятый расправой над псом, не замечает, как на него бросаются другие собаки, одна из них хватает могучего зверя за ухо. Бык уворачивается, но другой пес уже повис у него на шее, вцепившись зубами в горло. Белые зубы блестят в свете факелов. Бык ревет — в первый раз с начала травли. Женщины у окна кричат, я тоже. Бык мотает упрямой головой, собаки отскакивают и яростно воют.
Я дрожу, но не перестаю подзуживать собак — вперед, вперед! Гляжу не отрываясь. Леди Анна рядом со мной смеется, ей тоже нравится травля, она показывает на кровоточащее ухо быка:
— Как злится! Точно всех поубивает!
Внезапно грузный мужчина проталкивается вперед, распространяя вокруг запах пота, вина и конюшни. Он уже у самого окна. Грубо отстраняет меня и обращается к леди Анне:
— Я к вам с приветом от короля Англии.
И целует ее прямо в губы.
Я уже готова позвать охрану. Дородный, немолодой, лет пятидесяти — ей в отцы годится, в пестрой накидке с капюшоном, закрывающим лицо. Она, верно, думает: что за старый дурак, напился и лезет в окно? Ее приветствуют сотни людей, она всем машет и улыбается, а теперь еще этот пристал с мокрыми, слюнявыми поцелуями.
Но крик застревает у меня в горле, я узнаю его фигуру, вижу спешащих людей в плащах на один покрой, понимаю — да это сам король! И в то же мгновение каким-то чудом он больше не кажется старым, толстым и противным. В ту секунду, когда я узнаю короля, он в моих глазах снова прекрасный принц, которого я знала когда-то. Прекраснейший принц христианского мира, как же я его тогда любила! Это Генрих, король Англии, один из самых могущественных людей в целом мире. Ловкий танцор, прекрасный музыкант, охотник до всяких игр, король-аристократ, король-любовник. Кумир английского двора, чем-то неуловимо похожий на быка за окном, опасен, как раненый бык, на всякий вызов отвечает смертельным ударом.
Я не приседаю в реверансе, он для того и нарядился, чтобы его не узнали. Я выучилась от Екатерины Арагонской — никогда не узнавай короля, если он переодет. Он наслаждается той минутой, когда все в восторге восклицают, что в жизни бы не узнали прекрасного незнакомца, не сними он маску. Королю хочется, чтобы люди им восхищались, даже не зная, что он король.
Увы, я не успеваю предупредить леди Анну — сцена у окна начинает напоминать ту, куда более кровавую, что во дворе. Она резко отталкивает грузное тело, упирается двумя крепкими кулачками ему в грудь, лицо, обычно такое невыразительное и бесстрастное, заливает жаркая краска. Она честная женщина, нетронутая девица, ее в ужас бросает от мысли, что какой-то мужлан может так с ней обращаться. Она вытирает губы рукавом, пытается стереть вкус его губ. Потом — о ужас — плюет на пол, стараясь избавиться от вкуса чужой слюны. Выкрикивает что-то по-немецки — понятно и без перевода, бросает проклятия этому животному, которое осмелилось коснуться ее, дыхнуть винным запахом прямо в лицо.
Король отступает, великий король едва не теряет равновесие, уязвленный ее презрением. Никогда еще его не отталкивали, никогда еще не видел он такого отвращения в глазах женщины, его всегда встречали улыбкой и страстными вздохами. Он ошеломлен. Залитое краской лицо и оскорбленный взгляд девушки первый раз в жизни честно говорят ему, каков он на самом деле. Словно ужасная, слепящая вспышка освещает его самого, показывает в истинном свете — уже не первой молодости, почти старик, давно потерял красоту, его никто не хочет, молодая женщина его отталкивает, не в силах вынести отвратительный запах и грубое прикосновение.
Он качается, словно ему нанесен роковой удар прямо в сердце. Никогда его раньше таким не видела. Он будто внезапно осознал, что вовсе не красив, не обаятелен, а стар, болен и в один прекрасный день умрет. Он больше не самый привлекательный принц христианского мира, а старый дурак, решивший, что стоит накинуть плащ с капюшоном, поскакать навстречу юной особе, и ничего ей не останется, как смертельно в него влюбиться.
Он потрясен до глубины души, сконфужен, растерян — выживший из ума дед, да и только. Леди Анна в этот момент почти прекрасна. Стоит, выпрямившись во весь рост, разгневана, полна собственного достоинства. Владычица, бросающая презрительный взгляд на незнакомца, — убирайся, мол, отсюда, тебе здесь, при дворе, не место.
— Убирайтесь! — командует она по-английски с ужасающим немецким акцентом и делает движение, словно снова готова его оттолкнуть.
Оборачивается, ищет глазами стражников и тут наконец замечает — никто не бросается ей на помощь, все застыли, не зная, что сказать, как спасти положение. Леди Анна разгневана, король на глазах у всех унижен, смертельно уязвлен. По правде говоря, всем внезапно и разительно бросается в глаза его старое, безобразное, обмякшее тело. Лорд Саутгемптон делает шаг вперед, не в силах подобрать подходящие слова, леди Лиль глядит на меня, и в глазах ее отражается тот же ужас, что написан на моем лице. Как же мы смущены, мы — заслуженные придворные, льстецы и лгуны — не знаем, что сказать! Вот уже тридцать лет мы охраняем тот мирок, в котором наш король никогда не стареет, всегда прекраснее всех других мужчин, всегда и во всех рождает только страсть. И вдруг этот мирок вдребезги разбит, и кем — женщиной, к которой никто из нас не питает ни малейшего уважения.
Король тоже потерял дар речи, он спотыкается на ходу, нога с незаживающей, дурно пахнущей раной подламывается, а Екатерина Говард, эта маленькая хитрая штучка, шумно выдыхает, будто не в силах сдержать изумление, и обращается к королю:
— О-о-о! Простите меня, милорд, я совсем недавно при дворе, я тут чужая, как и вы. Могу я осведомиться, как вас зовут, милорд?
