бы «развивать “цивилизованные” ценности в зонах бедствия». Прогрессивные подписчики Бирд были шокированы. Казалось, она считала допустимым поведение насильников. Многие недоумевали: а говорила ли бы она так, если жертвами оказались белые? Скорее всего, Бирд не вкладывала в свои слова никакого расистского подтекста, но поразительно то, что для размещения она выбрала именно эту платформу. И, возможно, не менее важно то, насколько обыденным было это решение.
Twitter хорош для остроумных шуточек. За счет краткости и лаконичности твитов любое сообщение в этой сети воспринимается как однозначное мнение. Именно по этой причине
Twitter – не самое лучшее место для праздного размещения провокационных тезисов.
На Бирд обрушилась лавина коротких убийственных комментариев. Разочарованные подписчики объявили о своем недовольстве. Спустя определенное число критических замечаний точность критики уже была не важна. Негативная реакция аудитории – это не проявление ответственности. И это не политическая педагогика, какими бы благородными или садистскими мотивами ни руководствовались ее участники. Никто ничему не учится, разве только тому, как общаться с машиной. Это дисциплинарная порка, совершаемая из благих побуждений. Twitter демократизировал наказания – и это с их стороны еще одна уловка, вызывающая зависимость.
Вместо того, чтобы с ужасом покинуть социальную сеть и вообще пересмотреть весь свой подход к этому вопросу, Бирд как зачарованная продолжала писать. Как и многие другие, она несколько часов кряду пыталась повысить ставку, дать отпор, извлечь пользу из эмоционального потрясения от атаки и управлять им. К концу дня, защищаясь, она разместила в сети свою фотографию со слезами на глазах, как бы говоря: «На самом деле я совсем не гнусная сторонница колониальной системы, какой вы меня выставляете». Как и следовало ожидать, такое заявление только подстегнуло пользователей, добавив к обвинениям «белые слезы» и «белую уязвимость». Дабы уклониться от политической ответственности, Бирд попыталась выставить себя обиженной, но в масштабах человеческого горя ее обида ничтожна. (К тому же (шепотом) быть оскорбленным приятно, но недостаточно.)
Несмотря ни на что Бирд не ушла – такое своего рода цифровое самовредительство. Зеркало, некогда восхвалявшее, теперь называло ее негодяйкой, и возразить ему было невозможно. Многим онлайн-мазохистам приходится заводить анонимные аккаунты, где они травят и изводят себя – в сообществе инцелов (incel – «словослияние» от англ. involuntary celibates – «невольно воздерживающиеся (от секса)») такая практика известна как «блэкпиллинг». В Щебечущей машине подобные усилия ни к чему. Надо просто продолжать игру и ждать. Приходите ради медового одобрения, оставайтесь в трепетном ожидании виртуальной смерти.
10
На крючке нас держит так называемая вариативность «наград»: то, что Джарон Ланье называет кнутом и пряником. Щебечущая машина обеспечивает нас как положительными, так и отрицательными подкреплениями, а зависимость вызывается за счет непредсказуемости ответной реакции системы. Шаблонность, повседневность наград может нам наскучить, тогда как непостоянство, внезапная изменчивость ресурса по отношению к нам вносит определенную интригу.
Подобно капризному любовнику, машина держит нас в эмоциональной зависимости и неопределенности: никогда не знаешь, чем заслужить ее благосклонность. Более того, разработчики приложений все чаще создают системы искусственного интеллекта с машинным обучением, чтобы узнать у нас самих, как лучше и эффективнее рандомизировать награды и наказания. Выглядит как насильственные отношения. И в самом деле, так же, как отношения людей могут быть «токсичными» или «нездоровыми», можно услышать про «токсичность Twitter».
Токсичность может стать хорошей отправной точкой для понимания машины, которая «подсаживает» нас с помощью неприятных ощущений, потому что указывает как на удовольствие, получаемое от интоксикации, так и на опасность переизбытка – отсюда и медицинский термин «токсикомания», означающий злоупотребление токсичными веществами. Главнейший вывод современной токсикологии приписывается натурфилософу эпохи Возрождения Парацельсу: отравляет не вещество, а доза, в которой оно используется. «Любая пища и любой напиток, если превышена доза, есть яд», – говорил Парацельс.
Если токсичность – это неверно выбранная доза, то передозировку чего получаем мы? Даже в случае наркотиков ответ не столь очевиден. Как подчеркивает Рик Луз, воздействие одинакового количества одного и того же лекарства при введении разным людям может существенно отличаться. Фактическое восприятие лекарства – субъективный эффект, как его называют – частично зависит не от самого препарата, а от каких-то индивидуальных особенностей человека. В антидепрессантах не больше магии, чем в волшебных бобах. Они обладают ярко выраженной соматической силой, но должно быть что-то еще, на что можно воздействовать. И если бы «психосоциальное расстройство» было достаточным основанием, то зависимых людей было бы куда больше. На определенном этапе аддикция должна действовать и появляться в силу душевного состояния человека.
В случае зависимости от социальных сетей переменных значительно больше, чем в случае с наркотиками, поэтому понять, с чего начать, очень трудно. К примеру, разработчики интерфейса для смартфонов или планшетов делают все для того, чтобы с устройством было приятно взаимодействовать, держать в руках и даже просто смотреть на него. Причиной навязчивого желания взять телефон во время обеда, беседы, в разгар вечеринки или только что проснувшись, можно отчасти назвать физическое влечение к объекту и рассеянному, переливчатому свечению экрана. Как только мы заходим в приложение, контроль тут же переходит в руки разработчиков платформы. На протяжении нашего пребывания, как и во время видеоигры, жизнь на время превращается в единый визуальный поток, набор решаемых задач, маячащих перед носом наград и азартную игру. Людьми движут самые разные мотивы, включая вуайеризм, одобрение и осуждение, игру, интерес к новостям, ностальгию, социализацию и постоянное сравнивание себя с другими. Быть зависимым – значит испытывать влечение к функциям, которые предлагает платформа: от азартных игр и шоппинга до подглядывания за «друзьями».
У платформы нет никакого генерального плана по управлению нашими впечатлениями. По словам социолога Бенджамина Браттона, механизм «точен и неизменен», но в рамках этой «автократии средств» человеку дается относительная «свобода выбора». Протоколы платформы стандартизуют и прописывают взаимодействия пользователей. Дабы удержать людей у машины, они придумывают меры поощрения и ищут наши слабые места. Они манипулируют этим самым выбором в угоду своих настоящих клиентов – других компаний. Они засыпают нас стимулами, анализируют наши действия, чтобы научить быть той самой целевой аудиторией, к которой мы были причислены. Но они не заставляют нас оставаться и не указывают, как надо проводить время в сети. И даже больше, чем в случае наркотиков, токсичность в игру привносят сами пользователи.
Нет никаких доказательств химической природы этой токсичности. Чтобы обнаружить ее, нам, возможно, предстоит оказаться, как говорил Фрейд, «по ту сторону принципа удовольствия». У нашего необъяснимого желания гнаться за тем, что, как мы знаем, принесет нам лишь неприятные ощущения, есть название – «влечение к смерти».
Глава
