Читаем без скачивания Ром - Блез Сандрар

Будет три волны исков против Сообщества провинциальных банков, первый из них в марте 1921 года, вскоре после ареста Жана Гальмо. Симптоматичная деталь: большинство этих исков исходят от акционеров этого банка, 350 акционеров, объединившихся в инициативный комитет и Комитет зашиты и делегировавших отстаивание своих интересов мсье Пьеру Лавалю; арест же Жана Гальмо, напротив, не имел более яростных противников, нежели союз кредиторов, которые приняли единодушное решение о сохранении доверия к нему…

Может быть, кто-нибудь помнит ту кампанию, которая была развернута, чтобы правительство пришло на помощь Центральному сообществу провинциальных банков и Китайскому промышленному банку? Был сделан запрос на сотни миллионов под предлогом того, что «интересы нации требуют не дать обрушиться организациям, обеспечивающим существование тысяч французских семей и вносящим свой вклад в дело процветания отечества, чьи фактории за границей служат интересам французской пропаганды». Случайно ли, нет ли, но все эти соображения вполне можно отнести и к Торговому дому Жана Гальмо, причем с куда большим правом, нежели к этим двум банкам; да только Жан Гальмо был всего лишь плантатором, производителем, простым колонистом, как он сам любил гордо отрекомендовываться, тогда как банки ажио — совсем иное дело…

Ну, приехали! Это уж предел, о котором невозможно говорить без издевки, так он характерен для полного хаоса (если не сказать хуже), царившего во всем этом деле: когда Жан Гальмо был удален (в тюрьму) от своих бухгалтерских книг, от ведения счетов и от всех своих досье и при этом судебный следователь задавал ему кучу вопросов, стремясь уточнить детали, Сообщество провинциальных банков назначило контролером по ликвидации имущества неплатежеспособного коммерсанта и, на этом основании, проверщиком всей бухгалтерии, досье и счетоводных книг Дома Жана Гальмо!

Трещина со дня на день все шире. Я уже говорил, что в марте 1922 года Коммерческий суд Сены постановил заключить мировое соглашение о прибылях Жана Гальмо. Все предыдущие месяцы можно было видеть, как цена на эссенцию розового дерева падала с 265 франков за кило до 60 франков, на дерево ценных пород, себестоимость которого составляла 1100 франков за тонну, нашелся покупатель только по цене 300 франков и т. д. Таким образом, Жан Гальмо обладал запасами товаров, стоившими по курсу тех дней около 16 миллионов, при этом их закупочная цена была выше как минимум втрое. А заключить мировое соглашение Жану Гальмо было разрешено после постановления, что его дом и фактории, по-прежнему остающиеся под его руководством, ему нужно будет обратить в деньги в течение будущего отчетного года, не получив никакого дохода, от 9 миллионов франков минимум, что позволит ему рассчитаться со всеми кредиторами в пятилетний срок.

Сообщество провинциальных банков не обращает на это постановление никакого внимания и подает иск: оно и станет первой жертвой заключения под стражу Жана Гальмо, но что в этом за беда?.. Тем хуже для акционеров… а шкуру-то с человека содрать ох как хочется…

Однако доверие тех, кто уже поработал с Жаном Гальмо, было таково, что все пришло к парадоксальной ситуации, описанной в письме одного из самых крупных поставщиков рома из Гваделупы:

«Когда в январе 1922 года мы узнали об освобождении мсье Гальмо, мы обратились к нему, чтобы, как и прежде, передать в его руки продукты нашей колонии… Только ему мы и доверяем. Среди тех дел, которые мы вверили мсье Гальмо и которые из-за невозможности для мсье Гальмо, ввиду мест, где он находился, осуществлять коммерческие операции, должны были быть переданы его бывшим конкурентам на период производственного цикла с конца 1922 по март 1923 (далее следует детальное описание отгрузок, куда было включено 9 550 000 литров рома! (…) Это значит, что мы вверили мсье Гальмо значительную часть произведенного в нашей колонии с наценкой, которая обеспечила ему прибыль от 9 до 10 миллионов франков… Мы надеемся, что акционеры подавших иски банков, узнав когда-нибудь о той парадоксальной ситуации, в которой они оказались, обяжут своих доверителей принять поддержку, которую мы неустанно предлагаем мсье Гальмо, чтобы помочь ему погасить свой пассив…»

Ах вот оно что! Ну нет. Так просто этот номер не пройдет. Жан Гальмо — должник и должен навсегда остаться должником. Государство вдруг предъявляет ему иск на 23 миллиона неуплаченного налога за прибыли, полученные во время войны!

Распятый, пусть он живет распятым на руинах дел своих. Но сперва должен заплатить, заплатить.

И вот он свободен, но загнан. Разгром. Смятение. Служащие разбежались кто куда. Все пошло прахом.

Уже из тюрьмы он подавал прошение синдику по делам о ликвидации предприятий несостоятельных коммерсантов: «…Соблаговолите принять во внимание… что любая попытка с моей стороны спасти предприятие, мешающее мощному консорциуму, могла бы иметь лишь один результат — еще более усугубить мое тяжелое положение…» Его заставили согласиться на продажу своего завода по переработке балаты за 5 % стоимости, а завод по аффинажу золота уступить целиком и полностью на условиях, которых добивался от него Французский золотой трест… Пришлось все распродать за бесценок, на аукционах, станки — по цене старого металлолома, стоявшую в конторах мебель сбыть барышникам…

Ему, оказавшемуся в состоянии такого тщательно организованного разгрома, мог помочь только случай. Ах! Стань он свободным пораньше… Однажды Компания железных дорог Средиземноморья вызвала его в Коммерческий суд Каркассона по поводу принадлежавших ему вагонов, давно простаивавших в железнодорожных депо. «Помню, что в течение 1918 года я покупал вагоны-платформы по цене 1 500 000 франков», — заявляет он. В другой раз мсье Жан Лepa, маклер в Гавре, утверждает, что значительная доля ромовых поставок (порядка 1500 бочонков, что по закупочной стоимости составляет где-то около 2 200 000 франков) остается брошенной в порту, бочонки разгружены как попало и товар частично стал непригоден по причинам продолжительной утечки и слишком жаркого лета… Поскольку Жан Гальмо был под замком, синдик просто не знал, что ему и думать.

«… Да это не только в Гавре, — писал Жан Гальмо, — было так же точно и в Нанте, в Сен — Назере, в Бордо, в Марселе и Дюнкерке, везде необходимо расследовать это… Возможно, мы еще можем надеяться и на другие счастливые случаи, которые понемногу откроют нам наличие товаров и оборудования, тоже размещенного в портах Франции и ее колониях. Следует лишь опасаться, как бы эти действия не произошли слишком поздно, когда эти имеющиеся в наличии товары потеряют всякую цену…»

Едва обретя временную свободу, он по-прежнему верен себе. Пашет без отдыха, даже не имея уже выкованного им самим рабочего инструментария. Его дом повержен, да и сам он беден. У него больше ничего нет. Нет даже депутатского жалованья.

Ибо все это и было сделано, чтобы обезвредить его, ввергнуть в отчаяние. В тюрьме его почту вскрывали. Ему не дозволялось получать даже письма на бланках палаты депутатов и с печатью квестуры… Его депутатское жалованье уходило на оплату содержания в частной клинике доктора Виду: у него отобрали и его, целиком, и это беспрецедентное наложение ареста на выплату (установленное правило таково, что в подобных случаях удерживается лишь пятая часть парламентского жалованья) было произведено во имя тех пресловутых 23 миллионов налога, которые государству вдруг вздумалось истребовать с прибылей военного времени, — требование, ничем не подтвержденное, поскольку основную часть этой суммы составляли те прибыли, которые Жан Гальмо мог бы иметь с «ромового дела», того самого «ромового дела», что в конечном счете обернулось для него чистым убытком в полтора миллиона!

Жану Гальмо так никогда и не удастся получить компенсацию за удержанные суммы или восстановить свое парламентское жалованье, ни целиком, ни сокращенным до четырех пятых.

«Позвольте мне, господин министр, напомнить вам, что, оставив все свое имущество кредиторам и в первую очередь государству, кредитору привилегированному, я лишаюсь всяких средств к существованию. Чтобы не оказаться перед необходимостью сдать мандат, доверенный мне населением, чья верность остается поддержкой моей жизни, мне пришлось согласиться на должность в торговом доме, которая поглощает все мое время и от которой я мог бы освободиться, ради обеспечения необходимости защитить себя и дабы исполнять обязанности согласно моему мандату, лишь получив компенсацию за мое парламентское жалованье.»

Он пишет это 14 мая 1923 года. Можно предположить, что в состоянии крайней безнадежности. Но правду ли он говорит? И если да — то всю ли?