Читаем без скачивания Ганнибал. Бог войны - Бен Кейн

– Это не значит, что от третьего мнения не будет никакой пользы.

– Хорошо, – ответила Атия, закрыв глаза и подставляя лицо солнцу. – Делай что хочешь.

Такая демонстрация слабости вызвала у Аврелии прилив печали, но тут во двор выскочил Публий.

– Мама! Мама!

К женщине вернулось чувство реальности. Нужно продолжать жить ради сына, как и ради матери. Она надеялась, что скоро возвратится домой из своей деловой поездки Луций. Хотя они уже не были так близки, их отношения оставались крепки. Его присутствие в доме придаст ей силы, но пока она оставалась предоставленной самой себе.

– Я здесь, мой сладкий, – сказала Аврелия, открывая объятия.

Она была удручена и разочарована, когда третий врач, рекомендованный деловым партнером мужа Юлием Темпсаном, пришел к тому же диагнозу, что и два предыдущих. Он не знал о визите второго врача – мужа соседки матери, – поэтому на него не могло оказать влияния суждение того. Однако он уважал первого – грека, рекомендованного Луцием, который не раз приходил к ней и Публию и был серьезным врачом, чьи средства помогали. Последний пришедший был не менее искусен. Он тоже отнесся к Аврелии с большим сочувствием, сказав, что матери осталось жить несколько месяцев.

– Развитие болезни непредсказуемо, – сказал он. – Относитесь к каждому дню, как если бы это был ее последний день, но говорите себе, что к сатурналиям она еще будет жива.

Аврелия ухватилась за его совет, он придавал сил в тяжелое последующее время. Женщина сразу написала Квинту, сообщая о болезни матери. К ее горькой радости, короткое известие от него прибыло на следующий день после того, как она отправила свое. Жизнь в Сицилии тяжела, писал брат, но он здоров и бодр. Он ни в чем не нуждается и мечтает, чтобы боги даровали то же самое семье. Прочтя такие строки, Аврелия разразилась слезами. Известия от Луция из Регия, что его задерживают дела по меньшей мере еще на две недели, сделали ее жизнь еще невыносимей. У нее не было времени погрузиться в свое горе. Публий свалился с приступом тошноты и диареи, и болезнь на неделю приковала его к постели. В ужасе, что сын подхватил холеру или что-то подобное, Аврелия дважды в день звала к нему врача. Несмотря на свое недоверие к богам, она совершила жертвоприношения в храмах Эскулапа и Фортуны. К ее огромному облегчению, Публий начал постепенно, но неуклонно выздоравливать. В то утро, когда ему стало лучше, Аврелия поспешила в дом Атии. Пока ребенок болел, она воздерживалась от визитов из страха заразить мать. Ей пришлось положиться на Агесандра, который ежедневно выступал в роли посланника.

Неделя тянулась месяц, а то и два, подумала она с горечью. Ее мать сидела на той же скамейке, где Аврелия впервые узнала о ее болезни. Она еще больше похудела и напоминала жертву голода. Кожа обтягивала кости. От ее вида у Аврелии сердце облилось кровью.

– Мама, – проговорила она бодрым тоном, – вот ты где…

Атия обернулась, и Аврелия с ужасом увидела, что белки ее глаз пожелтели, и такой же оттенок приобрело лицо. Если так пойдет и дальше, решила Аврелия, она не протянет до весны.

– Доченька. – Ее голос звучал хрипло и слабо. – Где Публий?

– Я оставила его дома с Элирой. Он еще не совсем поправился.

– Бедный малыш. Я надеялась увидеть его…

– Завтра я приведу его, мама. – Аврелия держала в руках закрытый горшочек. – Я сварила тебе супу. Овощного, твоего любимого. Тебе надо немного поесть, чтобы вернуть силы. – Она повернула голову в поисках раба, чтобы принес чашку и ложку.

– Я поем позже, – прервала ее Атия. – Не сейчас.

Аврелия заметила бусинки пота на лбу матери.

– Хорошо, – грустно сказала она.

– Подойди. Посиди со мной. – Атия похлопала по скамейке.

Борясь со слезами, молодая женщина села и поставила суп на землю перед собой. Они сцепили руки.

– Ты – точная копия своего брата, – вдруг сказала мать. – У тебя те же черные волосы, те же глаза, тот же подбородок… – Она вздохнула. – Как бы я хотела, чтобы он был здесь.

Тоска в голосе Атии вызвала у Аврелии слезы.

– Ты увидишь его, – солгала она.

– Не увижу.

Дочь притворилась, что не услышала.

– Как ты себя чувствуешь?

– Я никогда не хитрила, доченька. Я умираю.

Несмотря на очевидность того, что видела перед собой, Аврелия была потрясена.

– Не говори так, мама!

Атия взяла ее руку и положила себе на живот.

– Пощупай.

В ужасе, но завороженная, Аврелия повиновалась. Было явное ощущение, как под рукой течет жидкость.

– Что это значит? – прошептала она.

– Моя печень не работает. Опухоль выросла вдвое, говорит врач, а то и больше. Я не удивляюсь. Теперь меня постоянно тошнит. Даже после воды рвет. И есть признаки еще хуже, о которых я не хочу, чтобы ты знала.

Дочь погладила пальцы матери, стараясь взять себя в руки.

– Сколько осталось, по мнению врача?

Усталый смех.

– Нынче, думаю, я знаю это лучше него. Еще несколько дней, и всё.

На Аврелию снизошло странное чувство успокоения.

– Ты уверена? – услышала она свои слова.

– Да.

Пожелтевшие глаза Атии были безмятежны.

– Я встречусь с Фабрицием раньше, чем представляла. Как я соскучилась по нему!

«Но ты оставишь меня! У меня нет друзей в Риме, и я общаюсь только с Публием», – хотелось крикнуть Аврелии, но вместо этого она сказала:

– Он будет очень рад тебя видеть, мама.

Женщины молча посидели еще немного, Атия задумалась о чем-то своем, а Аврелия пыталась отвлечь свои мысли приготовлениями, какие скоро надо будет сделать. Не в первый раз она прокляла войну, которая не давала Квинту возможности присутствовать на похоронах или провести их у себя дома близ Капуи. Правители этой местности теперь поддерживали Ганнибала.

– Ты решила, где бы хотела, чтобы тебя… – ее голос прервался. – Похоронили…

Атия погладила ее по щеке ласковее, чем когда-либо.

– Ты должна быть сильной, доченька. Ты нужна Публию. Ты – опора своему мужу. Квинту тоже нужны твои письма. Ты – центр всей семьи.

С трудом глотнув, Аврелия кивнула.

– Да, мама. Я лишь хотела сказать, что фамильный мавзолей слишком далеко, и до него опасно добираться.

– Я разузнала. Будет недорого возвести простой памятник на Аппиевой дороге. Агесандр может рассказать подробнее о каменщике, с которым я говорила. Мой прах можно положить в могилу после сожжения, чтобы оставался там, пока не закончится война. А потом ты сможешь отвезти его в Капую. Мне бы хотелось, чтобы рядом с моей урной стояла урна с именем твоего отца.

У Аврелии было такое ощущение, будто содрали коросту со старой раны. Костей ее отца так и не принесли ей. Среди бессчетных тысяч других они так и лежат безымянными на кровавом поле у Канн.