ниоткуда девушки. Тот час забилось как заведённое сердце Ильи Муромца:
– Ты ли это, Горынинка, отрада моя? – Он тут же вскочил на ноги и подхватил на руки свою возлюбленную. На что девушка лишь кивнула. Только уже держа её в своих объятьях, он увидел, что лица на ней нет, кожа её была бледна, а лицо осунувшееся.
– Что с тобой, Горынинка? – Спросил он беспокойно, укладывая её на старый топчан. Все же смотрели на происходящее и не верили глазам своим.
– Илюша, родненький! Беде страшной случиться вскорости!.. Открылось каликам перехожим ужасное знание, и сразу искать тебя бросилась мы… Но, как и сказано было, от того, что закрылись врата из Яви в Навь, скрылись от взора нашего пути потусторонние… Посему опоздали мы… Коль ни любовь твоя ко мне, не сыскала б тебя во тьме мирской… Но вопреки всему привело меня к тебе… моё сердце, любящее… хоть и ценою… великою… – Силы на глазах покидали её. Не в силах больше говорить, она нежно поманила руками Илью к себе, дабы лбы их соприкоснулись. И только случилось это, как озарило внутренний взор его видением…
Лишь врата захлопнулись, как повстречал Святогор в Нави своего отца-батюшку. Встретил его Даждь-Бог со всей своей отеческой радостью, открыв, однако, вести тревожные, мол, в пору ту ещё, когда Святогор только начал своё служение, вышел из Нави владыка всех Змиев да Аспидов Скимен-Зверь. Внушил он нескольким каликам, пришедшим на поклон к Даждь-Богу, что коль помогут они ему в Явь пройти в обход охранителя, будет он служить им верой и правдою и поможет вернуть людей в лоно истины древлей, которую забывать они стали, поклоняться решивши идолам. Поверили ему наивные калики и провели в обход поста Святогорова. Только оказалось под ногой Ским-Зверь мать сыра земля, а не Нави хлябь, так в тот же миг пожрал он своих спасителей. Таился он годы столетия, сетями коварства своего землю опутывая, глаза каликам отводя, дабы не нашли они Святогору приемника. И добился-таки желаемого – ушёл Святогор, оставив меч свой дожидаться приемника. Некому отныне одолеть порожденье мира иного… Опечалился Святогор, да поделать не мог ничего – не отпереть врат ему. Но сказал ему Даждь-Бог:
– Не лей слёз да волос над челом не рви от досады и горести, есть надежда ещё, коль сущ Илья Муромец и те, кто подобно ему сердцем чистым одарен и душою доброю. Не зря люди есьм дети мои любимые, и я им, целый мир подарил во владение…
Отняла ладони свои от лица возлюбленного Горынинка, и упали они безвольно на грудь её бездыханную. В тот же миг забылось пронёсшееся пред взором его видение, и Илья, прижав к себе любимую, горько зарыдал. И тут все, поражённые произошедшим до глубины души, обнаружили, что находятся уже не в темнице, а в казарме дружинной. Потому не узнали они, что ворвались в подземелье оставшиеся в живых ратники Кудрёванко, дабы убить витязей, но никого не увидели за дверьми запертыми …
– Илья! Илья! – Позвал его Садко, но тот не отзывался. – ИЛЬЯ! – На секунду он поднял глаза свои. – Что открыла она тебе? – Но Илья словно и не слышал товарища. Тогда Садко схватил его за плечи и закричал ему в лицо: – Горынинка, не щадя жизни своей, отыскала тебя, дабы весть принести тебе эту! Но не для того, чтобы сидел здесь и слёзы лил! Придёт ещё время оплакать любимых нам. Скажи, что она поведала тебе?
Хватка Ильи ослабла, и витязи без слов нежно взяли из рук его девушку и, прикрыв ей глаза, положили на лавку. Бросив на Горынинку последний, полный скорби и любви, взгляд, Илья открыл соратникам увиденное им.
–… Теперь же выходит у Скимена меч Святогора, а, знать, по силам ему отворить врата в Навь, а то и стереть вовсе грань меж мирами нашими. – Закончил он, уже почти полностью взяв в руки себя.
– И получается, что единственное орудие, коим возможно извести этого гада, в его же руках. – Отметил Алёша. – Как же нам одолеть его?
– Так давайте отберём тогда у него меч-кладенец… – Предложил Иван, тут же встретив неодобрение своей затеи от всех.
– Так и поступим мы. – Отрезал Илья.
– Но как? Ты же сам сказал, что ничем не ранить его! Как мы подберёмся к нему?
– Коль нет такого оружия, мы пойдём супротив него врукопашную…
22
– Ставр Годинович, – обратился к нему Илья Муромец. – Волен ныне домой ты отправиться. Никто не станет из нас держать тебя силою. Знай только, нет в живых обидчика твоего, князя Владимира, а, знать, и мстить тебе некому. А коль всё же решишь пойти войной на земли русские, ведомый местью своей неуёмной, подумай сперва, сколь ляховицкого люда погубишь ты вровень безвинным русичам? Какая вражда меж народами нашими, коль и вправду удастся исполнить задуманное Скимену.
– Слышал я слова тобой сказанные, Илья Муромец. Нет ныне обид никаких у меня, слово тебе даю я своё. Одно лишь желание у меня, вернуться в родную сторонушку, предупредить дабы соотечественников о беде грядущей. Коль поспею я, ворочусь сюда с помощью, коль же нет, то продолжу я твоё дело правое. – И со словами этого ускакал Ставр Годинович прочь.
– Не зря ль отпустили его? – Забеспокоился Никита. – Знаю я, как бывает оно, сейчас одно говорят, а время минёт, так другое скажут…
– Знать, такая судьба. – Сказал на это Илья. – След готовиться к бою нам…
Но тут подал голос тот, о ком позабыли все:
– Илья, разреши и мне выйти супротив поганого Скимена. – Промолвил Соловей.
– Почто нам нужен разбойник сей, да ещё и слепой к тому же? – Вольга сказал.
Но поминуя о силе ныне слепого разбойника, ответил Илья:
– Коли вправду желаешь того, Соловей, не мне запретить тебе. Но, знай, что пути назад не будет у нас. Боюсь, не вернуться живыми нам…
От слов этих задрожал Чурила вмиг, промелькнул страх и у Ивана в глазах. Не ушло это от взгляда Ильи.
– Одно хочу сказать я вам, други мои. Может помочь нам лишь вера в то, что дело наше правое. И если не победить вам страха в себе, то пусть это будет страх не за себя и шкуру свою, а страх, что не справитесь. Ибо не ради себя в бой идём смертный, и даже не ради земли русской! Ценой поражения ныне является весь род человеческий! – Видя, что его слова не помогли Чуриле, сказал ему Илья:
– А для тебя Чурила, друг мой, есть
