class="p1">– А кровь? Может, хотя бы аптечку?
– Спасибо, это лишнее. Знаешь, что самое забавное: я не знаю, родился ли я под этим именем или выбрал его самостоятельно, лишь одна подсказка – кровь, – тыкнул он себе пальцем в голову, уселся. – Сегодня под конец смены ко мне в машину сел человек, я вёз его от вокзала… это тоже был я, понимаете? – по подбородку у мужика мерзко текли слюни вперемешку с комочками загустевшей крови. – Он кинул четыре смятые пятёрки на пассажирское сиденье, попросил не задавать вопросов и просто не спеша ехать куда глаза глядят. Я и поехал. А у самого дыхание перехватило. Всё было нормально, мы выехали на проспект, а на следующем перекрёстке он вдруг кого-то увидел на углу и как завопит: «Сто-о-ой!» – что у меня туловище вытянулось струной, я ударил по тормозам что есть мочи, машину тряхануло, и я о руль у… у… ну вы поняли, надо было слышать звук стирающихся об асфальт шин… все прохожие разом обернулись. Я пытаюсь понять, что, б… б… ну вы поняли, произошло. А он говорит: «Обознался, езжай» – и преспокойно кинул на переднее сиденье ещё с десяток купюр. Я охренел, но поехал. Вот тут я должен был этот звоночек, так сказать, себе где-то пометить. Но, в конце концов, деньги лишними не бывают, хотя про себя-то я подумал, мол, выкинет что-то ещё – сразу вышвырну из салона. И вышвырнул бы. И наплевать, что он совсем как я, с той лишь разницей, что его лицо ничего вообще не выражало. Такое – мёртвое спокойствие. Он же тоже у… у… ну ты поняла – о моё сиденье сзади, у него, как и у меня, кровь по лбу шла. И вдруг он говорит абсолютно серьёзно: «Меня зовут Стужин». А я смотрю на себя в зеркало заднего вида и думаю, мол, ну правильно, я же тоже Стужин. И как будто, знаешь, я только и делал, что возил себя по кругу…
– Погоди, а как он выглядел?
– Ты не слушаешь? Он выглядел как я!
– Не может быть. На нём были пальто и зелёный вязаный свитер?
– Свитера не помню, но пальто серое вроде было. И шляпа.
– Шляпа? Ты уверен?
– Да! Абсолютно, он забыл её на переднем сиденье, – начал было раздражаться таксист, но тем не менее охотно продолжил. – Ну, едем мы, едем дальше. Стужин так Стужин. И тут, я не знаю, что-то приспичило мне на свою голову спросить: вот я таксист, а ты кто? А он потряс внушительной пачкой денег и повторил: «Не задавай вопросов и езжай в ближайший парк». Ну я и еду себе дальше, молчу, хотя сам чувствую, что так просто мне теперь не выкарабкаться. И в этот момент небосвод озарила вспышка, она пролетела над проспектом Победы на юго-восток, прочертив параболический шлейф…
– А что ты от меня-то хочешь?
– Ты тут при чём? Я пришёл к своей матери, она владеет этим заведением и сама здесь заправляет. Она всегда знает, что делать.
– То есть ты, весь в крови, не нашёл ничего лучше, чем заявиться к матери посреди ночи и нести чушь про какую-то комету?
– Какую-то комету? Какую-то комету?!! – закричал вдруг он. – Это не какая-то комета!
– И что это за комета?
– Я не знаю!
– Как же так?
– Не знаю. Никто не знает, её не берут наши радары – в новостях было. Это приговор. Бегите, пока можете.
Он как-то обречённо и в то же время зло засмеялся и направился к выходу.
888
Нужен алмазный брус, чтобы заточить ножницы до идеального состояния.
Скандинавский спуск. Ножницы всегда должны быть острыми; двусторонняя пятигранная заточка на точильном камне под руку подводит к мыслям о сонаправленности осей. В стороны летят столбы искр. Или не потому так быстро тронулась машина таксиста – не только из-за денег, – что аж пыль дыбом встала. Ножницы у его горла быстро расставили все точки над «и».
И снова сонаправленность осей: горло движется навстречу ножницам, ножницы движутся навстречу горлу. Всего лишь никчёмное совпадение в судьбе ещё одной шеи и ещё одних ножниц. Но кто знает, может, именно ради этой встречи они приняли свой окончательный облик в хтоническом вареве? В лобовом стекле отражается огненный шар с хвостом на половину небосвода, закипает, набухает, будто недозрелая малина…
И куда он теперь поедет с этими деньгами, если ещё мгновение назад считал себя живым? Какие шаги предпримет приговорённый, чью казнь отменили за мгновение до исполнения? Иногда на жизненном пути обнаруживаются узлы особого напряжения и всякая безобидная деталь указывает человеку, что ради этого он здесь; странный пассажир бережно усадил на соседнее кресло свой котелок, пристегнул его ремнём безопасности, а сам устроился сзади, в принципе ничего необычного, и не такое видали, но что-то было в парне не совсем здоровое, какого хрена он в пальто в такое-то время года; во время поездки водитель периодически подсматривал в зеркало заднего вида, парень улыбался, что-то бормотал, примкнув к стеклу, вроде ничего, спокойный. А когда подъехали, он вдруг неожиданно приставил холодное оружие к горлу.
Я, конечно, не моралист и далеко не лучший собеседник, понимаю, но в этот раз – да, может быть, немного перегнул палку. Водитель не молчал: с закрытым ртом он буквально не затыкался всю дорогу своими покатыми плечами и зевающим во всё горло профилем. Невольно я вместо того, чтобы подремать в пробке, бросился в расчёты, сколько да как: человек двадцать, думаю, возит за смену, может, больше, если задерживается на работе, а отёчность лица и цвет кожи кричат – задерживается. Взгляд сухой, сутулость, раздражительная напряжённость поперечных складок на лбу – экстерьер вываливает всё, что таится за душой: денег нет, тестостерона и того меньше, как тут отказаться от пенного после смены, беспощадные агрегаторы… ах, сложно… кортизол, фитоэстрогены – это ступени… мозжечок, лишний вес… ме-ме-ме… местный, уроженец столицы Верхневолжья (голосом из рекламы)… это на время, конечно, так-то у него план есть, гараж приглядел на Силикатке (шиномонтажку замутить)… а для реализации плана надо б подкопить, а лучше б сорвать однажды куш – и видали его тут. А сам молчит, понимает, что нельзя клиента грузить. Ещё, не дай бог, оценку снизит, что тут же отразится на уровне гормонов благодаря договору о вовлеченности в корпоративную систему.
Тут уж я не выдержал, зубы сами собой заскрипели, мне стало жизненно необходимо отнять у этого человека то малое, что у него осталось: семью, собаку, кожу содрать, сансевиерию выкорчевать с корнями, чтобы он наблюдал, чтоб отдавал отчёт. Первобытная злоба берёт за очевидное; кажется, только не моя собственная злоба, а самого человека, в данном случае – водителя. А дальше как-то само…
– Почему ты ещё здесь, тупая ты тварь? – слышу свой голос. – Отвечай: как удаётся тебе себя не ненавидеть! А?
Жду ответа бесконечно долго, в ушах звенит мой голос. Кто, если не он, сможет ответить мне на этот вопрос? Ему было тогда, наверное, сорок – сорок пять, номер и марку автомобиля не помню, фамилия какая-то лакашовая, чрезмерно знакомая, визитка наклеена на передней панели, тут же иконы, фотографии: жена, сын – точная копия отцовской судьбы. Передо мной как на ладони человек без. Ничего нового, оригинального или криминального; прибавить сюда тошнотворный запах ёлочки в салоне и неаккуратный стиль вождения – комок сам подступает к горлу.
«Все, хана, тут я и останусь», – даже с неким приятным спокойствием подумал водитель. Пассажир ему что-то говорил, но что? Удар, звон в ушах. Он не слышал толком; всё вдруг закрутилось в масляном чаде, лезвие сильнее впилось в горло:
– Искренне надеюсь на то, что мы поняли друг друга. Да?
– Да… – взвизгнул по-поросячьи.
– Ну, бывай!
Спуск скандинавский, больше ничего не вспоминается, за исключением разве что мягкой серой шляпы на переднем сиденье и драпового пальто три четверти, да и незачем было вспоминать…
В тот вечер, закончив заказ, таксист (буду звать его Серёжей (или не буду)) направился прямиком в больницу, никуда не заезжая, то и дело потирая нос и неглубокую ссадину на шее, от этого ощущения ему хотелось вжать шею поглубже в плечи. Больно, зараза,
