ничего не делает, и мне не даёт. Он, как червяк извивается и уходит от моих бросков, — сказал через зубы чемпион и отвернулся от нас.
— Так вы, всё-таки боретесь? — зловеще произнёс тренер.
— Ну, боремся. Ему всё равно бы за это «пассивность» показали.
— Сейчас — да. Пока у него силёнок не хватает, а через год он тебя по ковру раскатает, как блин. Не стыдно будет? Он занимается полгода всего, а ты семь, и ты его «сконтрить» не можешь? Лови. Раз ты говоришь, что он проскакивает, лови его ногу рукой и бросай через руку. Вот смотри…
Полукаров вышел на ковёр и поманил меня к себе.
— Не боремся, но делай уход.
Он потянул меня вправо от себя, я переступил, он нырнул мне в ноги, развернувшись спиной, я шагнул дальше и, споткнувшись бедром о его левую руку, завалился на бок.
— Забываем старое, — сказал он с сожалением. — Не бывает на чемпионатах СССР простых соперников и там не победить простыми бросками. Каждый бросок — это комбинация. Работайте. Тебе, Нурик, достался бриллиант, а не соперник для тренировки. Цени его и береги. Он тебя на чемпионат СССР выведет, а потом и на мир.
Глава 9
И Нурик стал меня беречь. Он так и говорил речитативом, когда меня «выводил» и «натягивал» на бросок: «Как повяжут галстук, береги его. Он ведь с красным знаменем цвета одного». И так раз за разом, пока я не взмолился:
— Нурислам Хазылганович, ну пожалуйста, прекратите. Или я перестану ходить на тренировки.
— Что не так? — спросил он.
— Эта ваша присказка… Она достала уже.
— Да? — удивился чемпион. — А мне с ней удобно. На раз, два, три — попытка броска, ты уходишь, я следующие «раз, два, три»… На четвёртый раз тебя ловлю. Как-то так легче, что ли… Ну, раз тебе так плохо, придумаю другое.
И чемпиону пришлось придумать другое, потому, что и я начал тоже контрить на его «раз, два, три», и ломать ему ритм своими «синкопами».
Этим мы занимались и сегодня. Чемпион уже приспособился ко мне и бросал меня гораздо чаще. Однако и я приспособился к нему и стал ловить его. Особенно на мои любимые подсечки, боковые и передние подножки с падением. Их я «лепил» в своё время любому мастеру, если, конечно, удавалось раскрутить. Однако сегодня точно был не мой день и падалось мне гораздо чаще.
Честно говоря, золото, обнаруженное мной в подвале Семёновского дома не давало мне покоя не месяц, а больше. Сейчас был март, а нашёл я его седьмого января. Это Семёнычу я сказал, что месяц, а сам мучаюсь с мыслями о НЁМ уже больше двух. Приду, сяду и смотрю на ящики с самородками и золотым песком. Лампочки повкручивал перегоревшие и сидел смотрел… Потом, день на пятый, как раз к концу каникул, вдруг представил себя, «сидящим с смотрящим» и вспомнил ослика Иа…
— Душераздирающее зрелище… — говорил ослик, видя своё отражение в луже. Я же имел ввиду, и себя и то золото, на которое пялился целыми днями.
А ведь поначалу у меня была мысль не показывать «схрон» Семёнычу, да не прижилась она в моей двойственной душе.
После каникул я стал ездить в свою школу через весь город и мне это сильно не понравилось. Одно дело, вставать рано, ради удовольствия пробежать кросс, а другое дело, плестись рано утром до трамвая с ранцем, а потом стоять в плотно набитом вагоне пятнадцать остановок.
Я терпел месяц, терпел два. Наконец-то «терпелка» моя сломалась. Короче, я в тот же «судный день» позвонил вечером Семёнычу и упросил перевести меня в ближнюю школу. Он долго не сопротивлялся, а только сказал: «Тебе там трудно придётся, Женёк».
На следующий день он взял выписку из паспортного стола. Вместе с заявлением отнёс её во Фрунзенский РОНО. Получил там направление и отвёз его в сорок шестую школу. Через четыре дня я уже учился в другой школе.
Здесь мне учителям ничего доказывать было не надо. За меня говорили мои четвертные и текущие отметки в дневнике, отсутствие замечаний по поведению. Каждый из учителей, позволил себе провести опрос по домашним заданиям, потому, что мальчишек, учащихся почти на одни пятёрки встречали редко, и стали тихо обсуждать меня в учительской между уроками.
К сожалению, ребятам в классе не понравилось, что я за неделю заработал двенадцать пятёрок, в том числе и по физкультуре, но не мог же я, ради них, строить из себя дурака, получая тройки, и решили «отличника» наказать. Когда я в субботу после уроков вышел из школы, меня поджидало восемь человек. Я пересчитал их по головам и нервно рассмеялся:
— Иду с дружком, гляжу стоят, они стояли ровно в ряд, они стояли ровно в ряд их было восемь, — пропел я. — Что, по одному слабо? Сцыкотно? Давайте один на один? С каждым? Восемь раундов?
Я сплюнул себе под ноги.
— Ты у Юдина тренируешься? — спросил самый рослый и я понял, что он не из нашего класса.
— Ну… — неопределённо ответил я.
— А то и ну… Мы не драться с тобой будем, Семёнов, а бить. Чувствуешь разницу?
Рослый парнишка заржал, остальные загыгыкали.
— И возможно, ногами, — добавил другой пацан, чем «гыгыканья» добавил.
— А ты чувствуешь? — спросил я, уже вставив капу и наматывая на левый кулак бинт. На крыльце школы они мне всё равно ничего не сделают, поэтому у меня была куча времени, чтобы подготовиться.
— Что чувствую? — спросил рослый.
— Зубы свои! Пощупай их языком, а лучше пальцами… Сейчас будешь собирать их на земле. Это чтобы с чужими зубами не перепутать. Их сейчас там валяться не меньше десяти будет. И все пощупайте! Чтобы чужие не подобрать. И не потому, что я такой жестокий. Просто я не смогу бить слабо. Вас много и каждый из вас захочет меня ударить, а мен этого не хочется и мне придётся отмахиваться. А когда отмахиваешься, — удары не контролируешь. Сразу предупреждаю, чтобы без обид.
Я сделал им «козу» сразу двумя руками и скривил «страшную» рожу.
— Не я плохой, а жизнь такая. Пошли, мазурики, — бросил я и, спустившись с крыльца, быстрым шагом двинулся вдоль школы за её левый угол. В школе ещё шли занятия, но классы первого этажа, где занималась малышня, уже были пустые.
— Ты чо сказал? — крикнул мне кто-то в след, но я не обернулся и быстро достиг угла школы.
— Он сейчас сдрыснет! — крикнул ещё кто-то и я услышал за собой топот
