Уступая давлению со стороны Стефенса и отца, Пегги согласилась на свой дебют в «свете», и в январе 1920 года, после напряженного ожидания, была принята в члены престижного Клуба дебютанток на зимний сезон 1920–1921 годов.
По словам Стефенса, шкала общественного и финансового положения семей Атланты состояла из 200 тысяч делений, и Митчеллы располагались на ней где-то посередине. Принимая во внимание суровые отзывы Пегги о ее тетке Эдит и гринвичском «свете», нельзя не удивляться, почему она согласилась с этим планом: войти в местное общество, чтобы подыскать там себе мужа. Были, однако, признаки того, что она невольно сопротивлялась этому.
Как-то ясным февральским днем, спустя месяц после ее вступления в Клуб дебютанток, Пегги поехала в конюшню, находившуюся неподалеку от Стоун-Маунтин, где она арендовала большую черную лошадь, похожую на Буцефала.
Пегги направила животное с тропы на крутой отвесный холм, поросший низким кустарником. На вершине склона была каменная ограда, отделявшая ферму от дороги. Вместо того чтобы здесь развернуться, Пегги решила перемахнуть через ограду, но разбег оказался коротким и лошадь не смогла преодолеть препятствие. Пегги упала, а сверху на нее — лошадь. Она пролежала так около часа, в шоковом состоянии от боли, пока ее не кашли другие всадники, появившиеся на этой удаленной тропе.
Та же нога, несколько лет назад прооперированная, вновь была серьезно повреждена. На этот раз Пегги всерьез отнеслась к предостережениям врачей о том, что она больше не должна позволять себе подобные «чертовски глупые вещи», поскольку выздоровление шло медленно и было очень болезненным.
Бабушка Стефенс приходила ежедневно, желая помочь, но ее визиты лишь создавали в доме напряженную обстановку. Выполнение всех своих поручений Пегги доверила молоденькой негритянке Кэмми, которой, похоже, нравились ее новые обязанности и та свобода, которую они давали ей. Кэмми могла раздражать, но могла быть и очень забавной. И кроме того, она была неглупой и хитрой — качества, которые всегда импонировали Пегги.
Наступило лето, когда Пегги вновь встала на ноги. Для укрепления мышц она стала посещать уроки танцев у своего прежнего инструктора. И все же врачи прописали ей ношение ортопедической обуви — тяжелых туфель на низком каблуке, вызывавших у нее отвращение.
В начале июля ее состояние настолько улучшилось, что она приняла приглашение молодого врача-интерна Лесли Морриса сходить в поход на озеро Бартон, с ночевкой в палатке, вместе с несколькими другими парами и молодой компаньонкой. Одна из девушек, с которыми она познакомилась в этом походе, Августа Диаборн, стала впоследствии ее близкой подругой. Августа жила в Бирмингеме, а в Атланту приехала на лето в гости к своей замужней сестре.
Поскольку нога у Пегги все еще была забинтована, красивый доктор Моррис обращался с девушкой несколько покровительственно. Августа была совершенно уверена, что он влюблен, и думала, что и Пегги также неравнодушна к нему. У них оказалось много общего: медицина, поэзия и интерес к истории Джорджии. «Но Пегги была тверда во мнении, что жизнь в качестве докторской жены — не для нее». После возвращения из похода доктор Моррис пригласил Пегги посетить костюмированный бал, устраиваемый в одном из городских клубов. Она согласилась лишь по настоянию Августы, поскольку до сих пор чувствовала себя в атлантском «свете» недостаточно комфортно. При этом она сознавала, что семьи Митчеллов и Фитцджеральдов из-за своей причастности к становлению Атланты как города могли так же гордиться своими предками, как и самые высокомерные богатые жители города, а потому всякий раз, когда Пегги бывала в их обществе, в ее душе всегда возникал конфликт между ощущением собственной приниженности и презрением к этим выскочкам.
Теплым августовским вечером в сопровождении Лесли Морриса Пегги появилась в бальной зале, заполненной танцорами в масках и красочных костюмах прошлого. Поначалу она собиралась надеть мальчишеский костюм, чем-то напоминающий одеяние Пака из пьесы «Сон в летнюю ночь», но в конце концов остановилась на наряде молодой девушки времен окончания Гражданской войны, дополненном длинными локонами, пышным чепчиком и панталонами. Она была единственной молодой женщиной в таком неудобном костюме — все остальные были одеты в ласкающие взор кокетливые платья красавиц времен раннего Юга, и даже танцуя в объятиях привлекательного доктора Морриса, одетого в костюм офицера Конфедерации, Пегги представляла собой комичное зрелище.
Самым заметным среди холостых мужчин на этом вечере был молодой человек по имени Берриен Киннард Апшоу, широкоплечий футболист из команды университета Джорджии, по прозвищу Ред, с репутацией необузданного. Ростом в 6 футов 2 дюйма (182 см), волосами цвета меди, темно-зелеными глазами, раздвоенным подбородком, одетый в яркий пиратский костюм, он явно рисовался.
Ред сразу распознал в Пегги мятежную, бунтарскую натуру; его это весьма забавляло и привлекало в ней; к тому же он был явно восхищен ее отвагой, которую она проявила, не покинув танцы, даже когда поняла, что выглядит смешной.
Сопровождающие, сидевшие в позолоченных креслах вдоль стен зала, удивленно подняв брови и морща в усмешке губы, наблюдали за этой странной парой чудных, под стать друг другу, людей, танцующих вместе, и быстро заметили, что ушли они очень рано, в компании друг друга, оставив Лесли Морриса одного.
Пегги с самого начала была сражена Редом Апшоу, и когда Августа попросила ее присоединиться к группе гостей, отправляющихся в коттедж ее сестры на острове Сен-Симон, Апшоу также был приглашен на эту вечеринку.
Девушки совершенно разошлись во мнении относительно Апшоу. Августа нашла его «неотесанным» и совсем не подходящим для Пегги в качестве кавалера, ибо он почти всегда был непочтительным. Он звал Августу «Эгги» — именем, которое она ненавидела, а Пегги — «коротконогая Пете» или просто «коротышка», чем, по-видимому, приводил ее в бешенство.
Но была, несомненно, между этими двумя людьми какая-то связь, даже если — к ужасу хозяйки и других гостей — они задирали и дразнили друг друга немилосердно, доходя временами, судя по их виду, до грани насильственных доводов.
Была какая-то тайна, окружавшая Апшоу и сильно интриговавшая Пегги; кроме того, вокруг него была аура обаяния, делавшая его постоянным предметом для обсуждений среди сверстников Пегги и их семей. Было известно, что он — старший сын в одной из старых респектабельных семей Джорджии, ныне живущей в Северной Каролине, но шептались еще и о каком-то скандале — хотя никто, казалось, не знал никаких подробностей, — и Пегги от души наслаждалась и той маленькой сенсацией, и семейным порицанием, которое вызывала ее дружба с ним.
Двадцатые годы стали сугубо материалистическим десятилетием, тон жизни в котором задавали бизнес и добывание денег. Идеализм, казалось, был утрачен где-то на полях сражений во Франции. Молодежь, прошедшая войну, вернувшись домой, вдруг обнаружила, что помогала отстоять мир лишь для того, чтобы как можно больше автомобилей, жевательной резинки и пудры для лица могло быть продано на рынке; их прежний мир обрушился, и те заповеди, которым их учили с детства, вдруг потеряли всякий смысл. Торговля спиртным в стране была запрещена, и молодые люди, еще вчера державшие в руках армейские винтовки, сегодня сменили их на фляжки с контрабандным джином.
Молодые женщины, со своей стороны, читали страстные вирши Эдны Сент-Винсент Милли и скандальные романы Джеймса Кэбела, красили ногти, тщательно подрисовывали брови и густо душились, когда ставили себе целью обольстить мужчину. Но перемены коснулись не только внешности женщин и их поведения, они оказались глубже, чем избыток косметики или безудержный флирт. Женщины стали говорить о политике. И говорить громко и определенно. Через год после смерти Мейбелл они получили, наконец, право голоса, и это дало им и новое место в обществе, и новую свободу. И нелегко было обоим полам определить, как далеко, собственно, может заходить эта свобода.
