Читаем без скачивания Том 25. Статьи, речи, приветствия 1929-1931 - Максим Горький

Решение этой задачи дело сложное и трудное.

Разрешению её мешает и сам трудовой народ своей малограмотностью, своим непониманием того, что только разумный коллективный труд может разорвать железную паутину прошлого, которая крепко опутала разум и волю рабочих и крестьян; мешает своим недоверием к разуму, который раньше служил на пользу богатых и во вред беднякам; мешает ленью, воспитанной подневольным трудом; мешает жадностью и завистью, привитой в кровь ему буржуазией; мешает пьянством своим и воровством, и недостатком рабочей, дружеской солидарности, и своим стремлением пожить сейчас же, сегодня, буржуазной, сытенькой, спокойненькой, подленькой жизнью.

При наличии таких помех естественно, понятно и оправданно, если Советская власть для того, чтоб поставить человека на правильный путь к лучшему или чтоб ускорить его движение по этому пути, будет применять и принуждение.

«Человеколюбивые» мещане скажут, что толчок к свободе — тоже насилие над человеком, но тут — как везде — они скажут такую же ложь, как та ложь, которую они говорят, порицая гражданскую, классовую войну, но признавая неизбежность международных кровавых побоищ, которые истребляют десятки миллионов самых здоровых рабочих и крестьян для обогащения фабрикантов пушек и ружей.

Эта книга — хороший подарок всем честным людям, кто искренно желает добра трудовому народу. Она красноречиво убеждает их в том, что среди крестьянства растут союзники, которым вполне и сердечно понятна трудная задача Советской власти и которые хорошо видят, где друг и кто враг.

Их отповедь кулакам — хорошее свидетельство политического роста крестьянства. Таких людей у нас должны быть и будут — миллионы. Их не истребить выстрелами «обрезов» из-за угла.

Молодая литература и её задачи

В Мурманске некто сказал мне: «Здесь хорошо читать Джека Лондона». Этими словами выражена очень верная мысль. На суровом береге Ледовитого океана, где зимой людей давит полярная ночь, от человека требуется величайшее напряжение воли к жизни, а Джек Лондон — писатель, который хорошо видел, глубоко чувствовал творческую силу воли и умел изображать волевых людей.

Действительность в Союзе Советов требует от каждого строителя «нового мира» напряжения всех сил, всех способностей, разумеется, не только в Мурманске, а на всём пространстве Союза, на каждой точке его. В какой степени наша молодая литература согласно отвечает запросу жизни на силу, на бодрость духа? Мне кажется, что критика должна рассматривать явления текущей литературы, исходя от вопроса: насколько та или иная книга способна воспитать в человеке волю к творческой, культурно-революционной жизнедеятельности?

Ни литераторы, ни критики вопроса этого сознательно и твёрдо никогда не ставили, опасаясь придать «свободному искусству» дидактический, поучительный характер и тем нарушить его сомнительную «свободу». Однако в мире нет книги, которая не учила бы чему-нибудь.

Если мы возьмём всемирную литературу в её мощном целом — мы должны будем признать, что во все эпохи в литературе преобладало и, чем ближе к нам, тем всё усиливалось критическое, обличительное и отрицательное отношение к действительности. Удовлетворялись действительностью, соглашались с нею, хвалили её только пошляки, литераторы некрупных талантов, чьи книги уже забыты. Та художественная литература, которой справедливо присвоено имя «великой», никогда не пела хвалебных песен явлениям социальной жизни. Боккаччо, Рабле, Свифт, Сервантес, Лопе де Вега, Кальдерон, Вольтер, Байрон, Гёте, Шелли, Пушкин, Лев Толстой, Флобер и другие люди этого роста и значения — вот создатели «великой литературы», но — никто из них не сказал действительности утверждающее и благородное «да»!

Это — величайшая заслуга великих художников. Беспощадно ярко освещая пороки жизни, недостатки людей, они воспитывали жажду лучшего, они — учили. Карл Маркс признавал, что многому научился у Бальзака. По романам Эмиля Золя можно изучить целую эпоху. Анатоль Франс не оставил ни одной из основных идей буржуазного государства, не показав, как противоречив, лицемерен и бесчеловечен их смысл, и когда, в день его похорон, несколько литераторов выпустили брошюру «Пощечина мертвецу» — это была бессильная и жалкая месть Франсу за его прекрасную работу разрушения.

Текущая литература Европы и С.Ш.Америки принимает характер всё более резко обличительный. Может ли она быть иной, может ли сказать действительности утверждающее «да»? После Оскара Уайльда и при Бернарде Шоу нет места для благодушия Диккенса; талантливого шута и тоже талантливого, но пошлого примирителя О’Генри сменил Синклер Льюис, и нет ни одного немца, который решился бы прославить мещанство так, как это сделал Юлиус Штинде в «Семействе Бухгольц» — книге, которая так понравилась Бисмарку и долгое время была евангелием мелкого «бюргерства».

Впечатление, вызываемое современной художественной литературой Европы и Америки, таково: литераторы работают с материалом нездоровым, работают с идеями, которые совершенно утратили значение сил, способных организовать опыт в формы утешительные; «количество явлений социально отрадных быстро уменьшается в нашем мире». Слова в кавычках взяты мною из письма одного журналиста, отчётливо знакомого с тем, о чём он говорит: его слова убедительно подтверждаются фактами и цифрами. На днях в одной из эмигрантских газет было напечатано:

«Вышел многознаменательный статистический отчёт. Вот его выводы: если по числу самоубийств Англия до войны 1914-18 гг. занимала, среди других держав, менее почётное и видное место, то теперь пробел этот заполнен. После великой войны число самоубийств в Англии и в Уэльсе увеличилось на 80%, так что процент этот был в 1928 г. уже не 7,5 на 100 000, как в 1918 г., а 12,4. И число самоубийств всё растёт. Об этом говорят следующие цифры: в 1918 г. в Англии и в Уэльсе уходили добровольно из жизни 7,5 на 100 000, в 1919 — 8,8, в 1920 — 9, в 1921 — 9,9, в 1922 — 10, в 1923 — 10,3, в 1924 — 9, в 1925 — 10,5, в 1926 — 11,4, в 1927 — 12,5 и в 1928 — 12,4.»

А через несколько дней в той же газете читаем:

«Один из английских учёных бьёт тревогу: всё увеличивается число душевнобольных. Так, в 1859 г. на 535 нормальных людей приходился один сумасшедший. К 1891 г. один ненормальный уже приходится на 312 человек, а в 1926 — на каждые 150 человек.»

Во Франции катастрофически уменьшается население, как заявил Шарль Ламбер, депутат.

«По переписи марта 1926 г. население Франции составляло 40 743 851 человек. Если из этих 40 миллионов вычесть 1 795 100 жителей возвращённого Эльзаса, то окажется, что население Франции уменьшилось по сравнению с 1911 годом на 2 миллиона 221 775 человек.

Положение настолько серьёзно, что необходимо в срочном порядке, искусственным образом, добиться прироста населения.»

К этим безотрадным фактам надо прибавить увеличение преступности, рост проституции, легализацию гомосексуализма в Германии и целый ряд других явлений, столь же мрачных. Разумеется, что эти объективные причины и придают современной литературе пессимистическую или, в лучшем случае, скептическую окраску. Вывод отсюда может быть сделан только один и — не новый: буржуазия, сохранив механическую, хозяйственную инерцию, утрачивает волю к жизни, литература, «зеркало жизни», отражает этот процесс.

В Союзе Советов поднят, поставлен на ноги, приведён в движение весь трудовой народ. Его передовые отряды, приступив к делу промышленного и культурного возрождения страны, внесли в жизнь поразительный энтузиазм, который преодолевает все препятствия на путях новой исторической силы к цели, которую она пред собой сознательно поставила. Если б рабочая масса не создала в себе самой этого потока энтузиазма, такого напряжения энергии, — она не достигла бы таких неоспоримых и блестящих успехов в деле организации страны за ничтожный срок в 12 лет и при условии ненависти к ней извне мировой буржуазии, изнутри — остатков «старого мира».

Этот процесс возрождения огромной страны с населением не «культурным», воля которого была беспощадно подавляема в течение веков церковью и государством, которое искусственно воспитывалось в духе пассивного отношения к жизни, — этот небывало быстрый процесс отражён и отражается молодой литературой нашей очень слабо.

Главной причиной такой слабости является, на мой взгляд, тот факт, что внимание литературы обращено главным образом на то, что отмирает, а не на то, что начало жить и действовать.

Литератор ведёт себя пред лицом издыхающего старого, как молодой, не уверенный в силе своего знания врач у постели смертельно больного старика, — врач размышляет: умрёт или не умрёт?

И, может быть, не для того, чтобы утешить умирающего, но чтоб решить свой личный вопрос, он говорит безнадёжно больному, что условия, в которых больной привык жить, ещё существуют: целы старинные уездные городишки, и не совсем исчезла уютная старинка, в которой можно было жить безответственно. Вообще — существует целый ряд «отрицательных явлений», они даже преобладают над явлениями характера противоположного, и на путях людей, идущих к новой жизни, громоздятся различные препятствия. Это, разумеется, правда, и указание на бытие всякой мерзости считается служением правде.