Читаем без скачивания Бог пещер - Марк Твен

Вы решили освободить животное из заточения с помощью двух ваших сподвижников-фениев и научить его нападать на людей. В доме зверь очень редко кусал слуг, и Челленджер пришел к выводу, что он не видит в людях добычу. Действительно, его пришлось обучать. Вы, мистер Грин, последние двенадцать месяцев учили мегалозавра убивать. Но зачем вы делали это? Достаточно вспомнить, что не далее как следующей неделе его величество король Георг почтит своим присутствием концерт на открытом воздухе, который состоится здесь, на Парламентском холме в Хэмпстед-хит, и что финальным аккордом программы станут вдохновенные стихи мистера Спринг-Райса, положенные на музыку Густавом Холстом в виде гимна «Текстед». Зверя побуждают к нападению последние ноты, если я не ошибаюсь?

И Холмс просвистел несколько тактов «Текстед».

Музыкант побледнел как полотно.

— Бога ради, — воскликнул он с явственным дублинским акцентом, — вы не понимаете, что делаете. Если вы дорожите своей жизнью, жизнью всех нас — остановитесь!

Холмс перестал свистеть, протянув предпоследнюю ноту, и рассмеялся.

— Да, в самом деле, — фыркнул он. — Как же может быть иначе? По словам профессора Челленджера, вы постоянно и без всяких последствий разучивали «Юпитер» Холста в присутствии зверя. Никакой опасности в этом не было: тема «Юпитера» аналогична «Текстед», но финал несколько иной. Вы надеялись, надо думать, что животное вызовет в толпе панику и его величество погибнет в давке?

Рыжеволосый фений покачал головой.

— Вы обижаете меня, сэр. Если бы вы внимательней просмотрели список музыкантов, то увидели бы, что мне доверена ведущая партия тромбона. Я собирался встать прямо перед монархом вашего презренного острова и во всю мочь затрубить в свой рог. Покончив со мной, зверь наверняка бы расправился с этим шутом гороховым в горностаевой мантии.

Холмс кивнул.

— Вы, я вижу, человек мужественный, хотя и заблуждающийся. Предлагаю вам выйти из положения с честью.

Он протянул музыканту тромбон. Ирландец грустно кивнул в ответ и взял инструмент.

Холмс бросил взгляд на нетронутую пинту эля — он так и не прикоснулся к ней с тех пор, как мы вошли — и пододвинул к музыканту кружку.

— Последний глоток приговоренного.

Ирландец жадно осушил кружку.

Затем, повернувшись к полисменам, он вскричал:

— За Ирландию![12]

Он распахнул дверь таверны и исчез в белом кружении тумана. Больше мы его не видели; но услышали проникшие извне ясные и спокойные ноты бессмертного патриотического гимна, который — теперь я сознавал это со всей остротой — был достоин любой страны, любого короля, и особенно той великой страны, чьими гражданами мы все надеемся стать после кончины.

Вдруг снаружи послышался громоподобный топот, леденящее кровь рычание, и звуки тромбона оборвались, а сам инструмент, безжалостно согнутый пополам, полетел из тумана к нашему окну.

— О боги, ну и зверь! Да тут понадобится полк солдат с пушкой!

— Говоря по правде, я так не думаю, — заметил Холмс. — Стрихнина в той пинте хватило бы на десяток слонов. Что ж, самое время угоститься чуть менее опасной пинтой, прежде чем мы возвратимся к павильону, где, как я понимаю, вот-вот начнется репетиция местного духового оркестра. Надеюсь, я смогу заставить себя еще раз прослушать эту мелодию.

И он, щелкнув пальцами, заказал еще пинту пива.

Эден Филлпотс

АРХИДЬЯКОН И ДИНОЗАВРЫ

Архидьякон извлек из кармана аккуратный свиток бумаги для проповедей.

— Здесь у меня безделица о мезозойской эре… — начал он, и я прервал его:

— Дорогой мой архидьякон, это было за тысячи лет до появления на земле человека.

— За много миллионов лет, — радостно поправил архидьякон. — В моем манускрипте говорится о временах, когда сама мать-природа пребывала в младенчестве. Как вам известно, палеонтология — мое хобби. Мое сочинение, с научной точки зрения, отражает некоторые познания в этом предмете в сочетании с такой опасной вещью, как поздний ужин. Как видите, я ничего не скрываю; и из уважения к теме я записал все это на бумаге для проповедей.

Он разгладил свиток, поправил очки и приготовился к чтению. Я устроился поудобнее, и он приступил к своему невероятному рассказу:

— Конечно, во сне, как и в современной комедии, не следует пренебрегать вероятностью и логикой, иначе в каждом из случаев все построение рушится, портя для зрителя всякое удовольствие. Поэтому, когда я в одно прекрасное утро обнаружил, что мне предстоит день охоты и научных занятий в мезозойской эре, я ничуть не удивился. Мои черные гамаши превратились в коричневые, на плече висел ремингтон, рядом бежал Питер, черный кот жены. Разумеется, благодаря своим познаниям я отметил чрезвычайно мезозойский характер окружающего пейзажа, и был бесконечно рад оказаться живым и здоровым так далеко в прошлом нашей планеты. Я не забывал, что Питер, моя винтовка и я сам еще не появились на свет; что пройдут бесчисленные века, прежде чем родится палеолитический человек, и что его кремневые орудия представляли собой в ту пору морские губки на дне могучих океанов. Сперва меня даже не смутило одиночество и непредставимые пропасти времени, отделявшие меня от себе подобных. Напротив, я всему радовался; я убедился, что нахожусь в юрском периоде, и весело рассмеялся, подумав, что примерно на двенадцать миллионов лет опередил любого охотника на крупную дичь. О, я был великодушен. Я вспомнил о Кювье, Гексли, Оуэне, Тиндале, Дарвине, Гейки, Марше, Циттеле, Хатчинсоне и тысяче других знаменитых натуралистов и палеонтологов, которым так понравилось бы провести это прекрасное утро среди чудес далекой эпохи; я мечтал о том, чтобы все они очутились здесь, под защитой меня самого, моего ремингтона и Питера.

Я стоял на берегу озера, в болотистой местности. Вокруг царили вулканы; на горизонте я насчитал около дюжины — над ними вздымались к покрытому тучами небу облака дыма. День выдался пасмурный, дождливый; порой падали тяжелые капли, но в промежутках между ливнями погода оставалась сносной. Меня окружали огромные древовидные папоротники, а над заболоченной полосой у края воды высились целые джунгли плаунов, неуклюжих ликоподий и кое-каких видов хвойных.

У границ этого внутреннего моря кипела насекомая жизнь. Мириады колоссальных москитов с размахом крыльев дюймов в семь плясали над водой рядом с гигантскими стрекозами. Время от времени из воды, как форель, выпрыгивала ганоидная рыба и пожирала одну из них; поведение для бесчешуйчатых рыб довольно странное, но я не был расположен к критике. Этим ганоидам, между прочим, приходилось не так-то легко. Тут и там их преследовали рыбоящеры, или ихтиозавры, и тысячами поглощали их на поверхности воды; плезиозавры с лебедиными шеями и головами ящериц также хватали ганоидов, и одни небеса знают, какие опасности подстерегали бедных рыб в глубине вод.